Трибуле - Мишель Зевако

Этьен Доле склонил над греческой рукописью свой упрямый лоб, на котором мысль, воля и постоянные усилия сформировали глубокую складку. Рядом с ним, на табурете, склонив голову в грациозной позе, сидела за вышиванием Авет. Отец и дочь, занятые своими делами, не обращали никакого внимания на отдаленный шум, доносившийся снаружи.

– Не утруждай себя, девочка, – время от времени говорил дочери Доле.

Но еще чаще Авет вставала и молча клала свою прохладную руку на падающий лоб Доле.

– Ты заработался сегодня, папа; я хочу, чтобы ты закрыл книги.

Но мыслитель не пожелал подчиняться воле дочери:

– Я еще не разбросал достаточно зерен, не распространил достаточно света.

Она вздохнула и снова принялась за свою работу.

Находившийся в расцвете сил Доле проявлял странную поспешность, какое-то дикое желание закончить начатую работу.

– Дни мои сочтены, – не раз повторял он, не давая никаких пояснений.

Между тем в этот день именно он прервался, когда Авет принесла лампу. Пробило четыре часа. Канун вечера было темным.

– Девочка моя, я удивляюсь, что мы долго не видим Лантене. А он обещал мне прийти.

– Если обещал, значит, придет, – просто ответила девушка.

Но в этой незатейливой фразе вместилась целая поэма о любви и доверии.

– Конечно. Хотя что-нибудь могло ему помешать.

– Что же это может ему помешать?

– Почем мне знать? Даже какая-нибудь мелочь.

Она, мило улыбнувшись, покачала головой.

– Нет, отец, нет. Никакая мелочь не остановит Лантене по дороге в этот дом.

Теперь уже Доле улыбнулся.

– Стало быть, ты предполагаешь, что чары, влекущие его сюда, всемогущи?

– Уверена в этом, – очаровательно улыбнулась девушка.

– Какая гордячка! – пошутил Доле.

Авет положила отцу руку на плечо.

– Нет, отец, я не гордячка; я просто уверена: если бы Лантене слышал меня, он не сказал бы, что я тщеславна.

– Он подумал бы об этом.

Девушка покачала головой и посерьезнела.

– Тем более не подумал бы. Он мне говорил, что я правильно делаю, доверяя ему. Если бы он не был достоин такого же уважения, как и любви, я любила бы его меньше. Да и ты, папа… Но что это ты меня дразнишь? Ты же думаешь о нем так же хорошо, как и я.

– Я считаю его самым честным, самым искренним парнем среди живущих на этой земле, – серьезно сказал Доле. – И когда я вынужден буду покинуть тебя, то, не задумываясь, оставлю ему заботу о твоем счастье.

– Почему ты говоришь мне это, отец? – удивилась Авет.

– Потому, дорогая дочка, что ты стала уже взрослой женщиной по суждениям своим и по отзывчивости сердца, хотя возрастом ты еще ребенок.

– Только поэтому?

– Другой причины у меня не было.

В это время раздался негромкий стук в дверь.

– Я пойду открывать? – спросила Афет.

– Открывай.

Через несколько секунд в комнате появился антенне. Его сопровождал Манфред.

– Мы уже начали беспокоиться о тебе, сын мой! – сказал, улыбаясь, Доле. – Садитесь, Манфред, друг мой.

Лантене обнял Авет, потом сел и посмотрел на Доле.

– Дочка, пойди-ка помоги матери кухарничать. Твоя помощь будет нелишней, потому что сегодня вечером у нас займут место за столом добрые друзья.

Авет повиновалась, успев послать своему молодому человеку воздушный поцелуй, на который Лантене, чем-то сильно обеспокоенный, не ответил.

– Ты хочешь сказать мне нечто важное? – спросил Доле, когда они остались втроем.

– Да, отец… Но пусть лучше скажет Манфред.

Доле вопросительно посмотрел на Манфреда.

– Я приехал из Мёдона, – начал тот.

– Мэтр Рабле не приезжал уже две недели… Это плохо… Как у него идут дела?

– Мэтр, – продолжал Манфред, не отвечая на заданный вопрос, – я отобедал там с двумя важными персонами…

– О! Они, должно быть, и в самом деле важные, если вы так оживились…

– Судите сами. Одного из них зовут Кальвин, а другого – Игнасио Лойола…