Трибуле - Мишель Зевако

– А Священное Писание? – резко вскрикнул Кальвин.

– Вот вам и новая философская идея, – отозвался Лойола. – Просто удивительно, как человек с вашим характером осмеливается поддерживать подобные теории и такую отвратительную концепцию религиозного сознания…

– Преклоняюсь перед вашей мудростью, дорогой гость, – сказал Рабле. – Но я ратовал за идею всеобщего примирения. Не кажется, что Господь, если он читает наши мысли, должен быть скорее доволен моими словами, а не вашим воинственным противостоянием.

– Это потому, что вы понимаете Господа как существо слабое. Вы так и не поняли Иисуса, воплотившего в себе и всю силу, и всю нежность одновременно. Господь силен! Знайте это. И он хочет, чтобы его служители тоже были сильными. Месье кюре, я счастлив обнаружить в ваших расселениях свет новой философии, – добавил Лойола с едва скрытой угрозой, – но должен вам заявить, что именно эти философы стали причиной зла, от которого страдает… Да что я говорю? Умирает христианство!

Кальвин одобрительно покачал головой. Он тоже был против «философов». Он предпочитал религию.

Рабле налил им по бокалу своего вина.

– Пейте, братья мои, – строго сказал он.

И это сказано Рабле столь повелительно, что оба антагониста схватили свои бокалы и залпом осушили их.

Рабле хитро усмехнулся, а Лойола с еще большей страстью продолжал:

– Я объявляю войну этим философам. Смертный бой! И очень скоро ереси, да и вся эта наука будут истреблены. Будь проклята эта наука! Невежество свято! У себя в Испании мы начали преследовать книгопечатников. Во Франции я получил от наихристианнейшего короля Франциска Валуа разрешение начать такие же преследования. Да падет несчастье, тройное несчастье, на еретиков и ученых! Живет в Париже один пропащий человек… Этьен Доле… Мы хотим убить науку. А для этого надо уничтожить книгопечатание. А чтобы уничтожить книгопечатание, надо убить Доле. (При этих словах Манфред сжал кулаки.) А еще в Париже есть чумной очаг, я хочу сказать: питомник бунтарей. Это Двор чудес. (Манфред побледнел.) Объявляю вам, что начинается война. Придется выбирать между крестом и костром. Или крест будет господствовать над миром, или целый мир превратится в огромный костер!

– Крест будет господствовать над миром, – вставил свое слово Кальвин, – но несут его в мир испорченные люди. Нужны священники нового типа.

– Горе вам! Вы осмеливаетесь оспаривать авторитет папы?

– Я его отрицаю! – хладнокровно бросил Кальвин.

Лойола встал. От приступа бешенства он побледнел.

– Мессир, – обратился он к Рабле, – в какую ловушку вы хотите заманить меня?

– Да что вы! – вскрикнул Рабле. – Вы оба отличаетесь высокой интеллигентностью, а между тем не способны уважать позицию соперника. Мысль… Разве она не священна? Да вы просто оскорбляете Господа, Которому будто бы служите!

– Прощайте! – вдруг резко сказал Лойола.

Он поспешно вышел.

А в садике он спросил провожавшего его хозяина:

– Как по-настоящему зовут этого Роже де Бюра?

– Не знаю никакого другого имени.

– Может быть, вы хотите, чтобы я назвал вам его настоящее имя?

– Ожидаю с большим любопытством.

– Кальвин!

– Возможно ли такое!

– Безбожник Кальвин! Еретик Кальвин! Кальвин во Франции! Кальвин в Париже! И никакой катаклизм не вверг Францию в бездну!

– Успокойтесь, преподобный отец…

– Вы правы, – неожиданно сменил тон Лойола и улыбнулся. – Этот несчастный, возможно, просто-напросто заблудился. Постарайтесь вернуть его к истинной вере…

– Попытаюсь…

– Он останется у вас?

– На два-три дня, может быть… Но я не знаю… Вы мне открыли глаза… Я не хотел бы привечать под своей крышей еретика…

– Упаси вас бог прогонять его, – живо перебил его Лойола. – Наоборот, сделайте все возможное, чтобы наставить его на путь истинный.

– Я попытаюсь…

– Какой это будет успех, если вы вернете его к Церкви!

– Вы мне указываете мой жизненный путь!

– Уверен, что если вы с ним встретитесь еще раз, то уже вечером будут видны результаты.

– Смею надеяться…

– Итак, прощайте, мессир. Я поеду… Вернусь в тишину своего монастыря, чтобы поразмышлять над Божьими словами, которые мы должны нести в мир.

– А я… я пойду размышлять над вашими словами, блистательный учитель. Сегодняшний день останется самым прекрасным и самым значительным в моей жизни… Я сохраню бокал, которого касались ваши руки, и никто в мире больше не коснется его губами…

Лойола поднялся в карету и тотчас же уехал. Рабле поспешно вернулся в столовую.

– Вы знаете, как зовут человека, который только что вышел отсюда? – спросил его Кальвин.

– Да кто бы он ни был, это смертное существо!

– Его зовут Игнасио Лойола.

– Да?!.. А я ведь почти догадался!

– Поверьте мне…

– Понимаю, я сей же миг возвращаюсь в Женеву.

Рабле улыбнулся. Кальвин поспешно простился с хозяином, и две минуты спустя его карета понеслась прочь. И только тогда Рабле звонко и продолжительно расхохотался.

– Ну, что скажешь об этом фарсе? – спросил он Манфреда, который пристегивал шпагу.

– Вы, мэтр, приобрели двух страшных врагов. Они никогда не простят вам этого обеда.

– Ба! Да я их не боюсь… Король за меня… А еще у меня есть кое-что: совесть… Ну, а теперь, когда мы остались одни, давай-ка выпьем немножко этого вина, которое придает сил, и поговорим о твоем путешествии…

– Мое путешествие закончилось, мэтр! Я возвращаюсь в Париж!

– Пойдешь к Доле?

– Сначала! А потом – во Двор чудес! Ваш Лойола пообещал всех истребить, все уничтожить, все пожечь… Возможно, он не надеется встретить отпор… Ах, мэтр, я тосковал, теперь я ожил! Он хочет боя – будет бой! Вспыхнет настоящая война не на жизнь, а на смерть, потому что именно войной он хочет нас укротить! Пройдет совсем немного времени, мэтр, и вы услышите о великих делах!..

Манфред, в свою очередь, направился к садовой калитке, легко вскочил в седло и ускакал галопом.

Рабле меланхолично наполнил бокал, несколько секунд смотрел, как отражается в вине дневной свет, потом медленно, наслаждаясь, выпил вино и задумчиво произнес:

– Возможно ли, чтобы люди проживали жизнь, раздирая друг дружку, когда есть столько поводов для всеобщей радости?