День после ночи - Анита Диамант

Теди хотелось еще побыть среди сосен. Во сне они были такие зеленые и так терпко пахли! Она натянула одеяло на голову, но тут на соседней койке пошевелилась Лотта, и все другие запахи перестали существовать.

Теди села и увидела, что Шендл уже оделась и манит ее на улицу.

Они молчали, пока не дошли до уборной и Шендл не включила воду.

– Что тебе удалось узнать о немке? – спросила она, умываясь холодной водой.

– Леони думает, что она нацистка, – сказала Теди.

– А при чем тут Леони?

– У нее с немецким гораздо лучше моего. Лотта, или кто она там на самом деле, желает говорить только с Леони. Называет ее Клодетт Кольбер.

– А почему Леони думает, что она нацистка?

– Она видела татуировку СС. Вот здесь, подмышкой, – показала Теди.

Шендл нахмурилась:

– И ты видела?

– Нет. Леони попробует еще разок взглянуть. Хочет убедиться. Что же будет, если это правда?

– Не знаю.

– Ее нельзя здесь оставлять с теми, кого...

– Конечно, нельзя, – согласилась Шендл. – Я все выясню.

Оставшись одна, Теди подошла к мутному зеркалу у двери и распустила шнурок, стягивавший ее длинные волосы, которые теперь почти совсем выгорели на солнце. Разбирая посеченные, спутанные кончики, она вспомнила щеточку из кабаньей щетины с серебряной ручкой, вязаную салфетку на ночном столике, бокал для воды с выгравированной на нем буквой «П», мамины руки и благоухающую розовым маслом помаду, которую ей мама втирала в макушку.

Она вернулась к раковине и принялась немилосердно драить лицо едким серым мылом до тех пор, пока не запылали щеки, а в голове не сделалось пусто, а затем заторопилась обратно в барак, чтобы успеть переговорить с Леони.

Та еще спала. Теди подумала, что теперь, когда необыкновенные глаза Леони закрыты, она ничем не отличается от остальных девушек. Она лежала на боку, вытянув руки, совсем как дитя. Да и сами руки у нее были как у ребенка, такие же гладенькие и мягкие. Изящные пальчики, ровные белые ноготки. Теди понадобилось не больше минуты, чтобы понять, что означают тонкие шрамы на ее запястьях. Прямые и четкие, словно нарисованные на листе бумаги.

Теди когда-то думала, что всякий, кто решается на самоубийство, ненормальный. Но теперь она знала, как это просто: сдаться и поплыть по течению. Закрыть глаза и уснуть на мерзлой земле. Луна светит в лицо, резкий запах дизеля и дыма бьет в ноздри. Зачем подниматься, если все, кто когда-то тебя любил, мертвы?

Леони открыла глаза и улыбнулась:

– Ты чего?

– Я рассказала Шендл о том, что ты говорила... О той немке.

Улыбка исчезла с лица Леони.

– И что она?

– Ничего. Побежала на кухню. Наверное, передаст Тирце.

Леони села, обхватила руками колени и переменила тему:

– Чем же сегодня, по-твоему, пахнет? От меня до сих пор разит гнилыми фруктами?

Теди вспыхнула.

– Ты надо мной издеваешься. Зря я тебе рассказала.

– Я не издеваюсь. Мне честное слово интересно.

– Сегодня я проснулась от аромата сосен. Целого соснового леса.

Леони фыркнула и скорчила гримасу:

– Это что же, немка благоухала?

– Нет, – смутилась Теди. Ей не хотелось говорить об этом. – Как думаешь, что будут делать с иракцами? Да еще этот скандал из-за физкультурников. Кстати, вчера Тирца так и не пришла.

– И Шендл какая-то дерганая, – добавила Леони. – Что-то будет! Но пока суд да дело, давай сходим на кухню. Поглядим, не объявилась ли наша Тирца. Заодно Шендл поможем.

В нескольких шагах от двери они едва не столкнулись с Зорой, которая стояла как вкопанная, уставившись немигающим взглядом куда-то вдаль.

– С тобой все нормально? – спросила Теди.

Зора дико посмотрела на них и, выпалив: «Я... я пошла», бросилась за угол барака. Там она прижалась спиной к стене, перепуганная и сердитая на себя.

Она не раз видела, как другие «бывшие» вдруг застывали в столовой или на плацу, внезапно парализованные воспоминаниями. Но Зора, считавшая себя хозяйкой собственного прошлого, думала, что ей такое не грозит. Наоборот, чтобы сохранить свои воспоминания четкими и ясными, она даже начала записывать имена тех, кто был с ней в концлагере, тех, кто умер в бараке у нее на глазах, рецепты «супов», которыми они спасались от голодной смерти, отупляющие работы, которые приходилось выполнять. Перечень ее страданий, унижений и потерь занимал пять листов бумаги, исписанных с обеих сторон. Это помогало и не забывать прошлое, и держать его в узде. Она хранила аккуратно сложенные листки между страницами еврейской грамматики, пробегая глазами по строчкам каждый раз, когда приступала к занятиям.

Но она никак не могла ни объяснить, ни отогнать сегодняшнее странное чувство, когда собственные волосы, щекочущие шею, неожиданно вызвали воспоминание о матери. Мама называла волосы главным Зориным богатством, говоря это с таким неприкрытым сочувствием, что Зора неизменно морщилась.

Зора встряхнулась и направилась в столовую. После завтрака надо будет попросить Леони поработать ножницами. Без этой идиотской гривы и прохладнее, и удобнее. Сегодня ночью ничто не должно отвлекать.

Когда Зора вошла в шумную столовую, Эсфирь и Якоб замахали, приглашая присоединиться к ним.

– Вот. Это тебе, – сказал мальчик, придвигая к ней тарелку.

Зора взяла булочку. Что за вкус! Что за аромат! Мягкий сыр, нежный и соленый, показался даром небес. Чай, в который Якоб намешал слишком много молока и сахара, пришелся в самый раз. Она впилась зубами в кусок помидора и тихонько застонала.

– Что случилось? – забеспокоилась Эсфирь.

– Ничего, – ответила Зора, изумившись странному ощущению у себя во рту. – Просто эта еда... То есть этот помидор... Сегодня все такое вкусное, правда?