Темнотвари - Сьон Сигурдссон

ум, что тут вмешалось благословенное Провидение и уберегло их от участи стать убийцами невинного. Но змеи сползлись вместе у бухты канатов на палубе и вели себя тихо, пока мы не пристали к берегу. Не успел наш купеческий корабль бросить якорь в Хапнарфьёрде, как клеветники спустили шлюпку и уплыли прочь. Это было не к добру. И не успел я глазом моргнуть, как на корабль привезли домашнего палача из Бессастдира, а с ним ещё человека, и они привезли с собой железный ошейник с цепью, и всем было понятно, за чем они явились: для охоты на меня. Я побежал от палача, забрался на мачту и закричал, что скорее прыгну в море, чем ступлю на родную землю в цепях. Их это так ошеломило, что те матросы, кто так жаждал утопить меня в этом самом море, сейчас во что бы то ни стало захотели воспрепятствовать тому, чтоб я утонул в нём сам собой. Присутствие палача вселяло в их сердца мужество, они полезли на мачту, стащили меня на палубу и держали, пока он надевал железное кольцо мне на шею. На цепи, словно лютый пёс – вот как я сошёл на берег! Сие было более менее сносным предвестием того скотского обращения, которое уготовили мне мои мучители: они нагрузили меня железом и привязали задом наперёд на старую клячу, и пустили ехать впереди, так что когда мы подъезжали к хуторам, встречавшимся на нашем пути до Полей Тинга, местные собаки первым делом чуяли меня и бежали с лаем за кобылой, а за ними бежала толпа улюлюкающих ребятишек и взрослых, погонявших меня скотскими возгласами и рёвом. При этом никто из них не знал, чем же провинился этот преступник. Когда мы прибыли на тинг, местные законники поставили королевское письмо ни во что, слова университетского совета похерили, а свой прежний приговор к изгнанию подтвердили. Но ещё более достойным слёз, чем это, мне показалось, что заседавшие в суде были на словах преданы королю, множество пасторов и прочих притворялось, что мыслит по-христиански, и многие из них, когда приезжали в Копенгаген, встречали тёплый приём в доме гостеприимного Ворма и после приезда на родину продолжали пользоваться его добротой. Я собственными глазами видел, как эти фальшивые друзья докучали господину доктору письмами, в которых канючили, чтоб он схлопотал для них всяческие суетные вещи, бреннивин и выходные брюки, замолвил за них словечко при дворе, клянчили совета, как лечить золотуху свою и тёщину, зубную боль у супруги или запор у детей, – а все эти недуги были следствием попыток этой доморощенной знати вести придворную жизнь на исландском хуторе с сопутствующими ей праздностью и невоздержанностью и жеванием жжёного сахара на датский манер[32]. И ладно бы они просили его смотреть сквозь пальцы на подлость своих сыновей, которые по недоразумению назывались студентами тамошнего университета (лучше бы скильдинги, истраченные на кутежи и неимоверные закупки платья для этих обормотов, затребовала себе церковь для помощи толпам босяков, которых ежедневно гнали от дверей кухни в отчих домах этих разряженных кутил) – так ведь нет, самые дерзкие из них ещё и желали, чтоб господин Ворм дал себе труд написать стихи на их смерть, а чтоб облегчить ему задачу, сами предлагали, как их хвалить. В награду за труды они слали ему старинные книжки, камни жизни и экземпляры для естественнонаучной коллекции, но мало что из этого доходило до него в целости: птичьи шкурки оказывались изъедены червями, скаты – протухшими, раковины и яйца – разбиты вдребезги, а камни-невидимки – неумело подделаны. Мы с прецептором Вормом потешались над всем этим хламом, когда я приходил к нему в гости, и оба в голос смеялись – и учёный, и поэт. Но он мирился с этой односторонней торговлей с исландцами лишь потому, что им нет-нет, да и случалось послать ему что-нибудь редкостное, например, у него были шахматы из китового зуба, довольно древние и недурно вырезанные: это был подарок от старца Магнуса Оулавссона из Лёйвауса. И хотя среди фальшивых друзей, с которыми Оле Ворм состоял в переписке, можно было отыскать честных людей, как, скажем, моих родичей – отца и сына из Лёйвауса, – но люди этой прекрасной породы напрочь отсутствовали среди судей, которые уже во второй раз обошлись со мной по-свински. Они даже как будто ещё горячее ненавидели меня, чем прежде: их обжигала мысль о том, что вердикт университетского совета в сущности был заявлением о том, что их приговор мне необоснован и отдаёт самодурством: моя дружба с учёным наполнила их сердца завистью и страхом, что я расскажу ему правду о них, как проказник, который мочится на телят, будучи выпорот за то, что швырял камнями в коров, – они решили попомнить мне их собственный позор. Они утяжелили моё наказание пунктом о том, что пока кто-нибудь не захочет вывезти меня из страны, я должен буду сидеть закованный в темнице в Бессастадире, наверняка зная, что ни один капитан не согласится отправиться в плавание со мной, – как накануне, а значит, мне суждено обрести кончину в каменном мешке, и эта мысль была для них сладостна. Я снова пережил свой кошмар шестилетней давности, только сейчас Бриньоульв Свейнссон с его доброй рукой был далеко. Под насмешки публики на тинге меня снова привязали к кобыле, и палач уже собирался подстегнуть её, как призвал к тишине его начальник – фогт Йенс Сёффринсон, управитель Бессастадирских земель. Он попросил суд проявить милость и избавить его от необходимости держать у себя такого смутьяна как Йоунас Паульмасон. Слова начальника вызвали визги и смешки с сопутствующими жестами, падениями и фырканьем. А когда все взяли себя в руки и отёрли со рта пену, они сошлись на том, чтоб внять его просьбе: и меня вновь сослали сюда, на остров.

* * *

Там-то она и лежала: на островке вереска близ тропинки к нашей хижине – игрушка непогоды и ветров: моя супруга Сигрид Тоуроульвсдоттир, кучка, обёрнутая чёрной тканью. Я отбросил свои пожитки, подбежал к ней, кинулся на колени и обвил её руками с криком: «Сигга! Сигга!» Но я столь же быстро отпрянул от неё: от тела тянуло холодом, словно сквозняком из тоннеля. Я во весь дух пустился к причалу, маша руками и зовя на помощь. Но мальчишка, который довёз меня до острова, уже отплыл на такое расстояние, на котором ничего не услышал: он горбился над вёслами далеко за Северной кромкой и не видел меня или притворялся, что