Царь Иисус - Роберт Ранке Грейвс

— Значит, это Ферора должен был стать Мессией?

— Да нет же, моя госпожа, не царевич Ферора, а его сын, который родится у него и его жены, а сын Багоаса должен был стать его главным министром. Так что царь, который не признает никакого Мессию, кроме себя самого, немедленно опроверг пророчество…

Елиеавета не могла удержаться от смеха.

— Ужасно смешно, милая Силом! Или ты чего-то недослышала, или должен быть какой-то другой Багоас, потому что этот Багоас — с детства евнух.

— Смешно или грустно, моя госпожа, но тем не менее это так. В пророчестве говорилось, что юный Мессия чудесным образом вернет Багоасу мужскую силу и у него родятся дети. Поэтому, как я уже сказала моей госпоже, царь Ирод тотчас, чтобы опровергнуть пророчество, приказал задушить Багоаса. И знаешь, как он поступил с девятью самыми известными националистами? Это же были фарисеи, и они, как ты понимаешь, верили в свое телесное воскресение. Так вот. Он лишил их всякой надежды, приказав живыми сжечь на костре. Еще двадцать три мужчины были убиты и четыре женщины задушены. Да… Он посадил на кол своего очаровательного малыша Грата, который обычно подтыкал ему постель и целовал его на ночь. Однако тогда он еще не решил, как ему поступить с Феророй и Иохевед. Думаю, у него не хватало доказательств. Ферора же возмутился и поклялся, что не явится в Иерусалим, пока царь Ирод жив.

— Смело сказано. Наверное, Ирод уже расправился с беднягой?

— Да, моя госпожа. Он вскоре умер, и царь привез его тело в Иерусалим, чтобы показать всем, какой он был лжец. Однако похоронил он его со всеми почестями, приличествующими членам царской семьи, которых он одного за другим сживает со свету и по которым потом ручьями льет слезы.

— А как Иохевед? Если я хоть немного знаю Ирода, то он должен обвинить ее в отравлении Фероры.

— Ты хорошо знаешь царя, моя госпожа, однако его замысел был немного сложнее, чем ты думаешь. Он объявил, что она спутала любовное зелье с ядом, а яд был дан ей царицей Доридой, получившей его от Сил-лея Аравийского. Он отправил всех придворных дам и служанок Иохевед под пытки, во время которых их убеждали оговорить царицу. Сначала они ничего не понимали, но в конце концов одна догадалась и крикнула: «Неужели Всевидящий Господь не покарает царицу Дориду, виновницу моих несчастий?» Путы были немедленно ослаблены, и она рассказала, что от нее требовалось, а за ней остальные дамы по очереди разукрасили ее рассказ необходимыми подробностями. Так что царица Дорида лишилась всех своих богатых нарядов и драгоценностей и была отправлена собирать вещи.

— Бедняжка Дорида! Как ужасно! А против царя тоже что-нибудь было в этих признаниях?

— В официальных отчетах его имя не упоминалось.

— Ну, это и не нужно. Однако он в большой опасности.

— Ты, правда, так думаешь? Заговорщики, если заговор вообще существовал, хотели сместить Ирода и сделать царем Ферору, так что Антипатра никак нельзя обвинить в соучастии. Говорят, царь воспользовался удобным случаем для изгнания Дориды, будто бы огорчившей его слишком суровым обращением с младшими женами. Она старалась поддерживать старые дворцовые обычаи, наверно, потому что долго не жила во дворце. Ирод якобы вновь окажет ей должные почести, когда Антипатр вернется из Рима. Говорят, Анти-патр очень опечален дошедшими до него вестями, но за себя не боится. И если во всем этом есть хоть крупица правды, так это то, что он самый почтительный сын, который когда-либо был у отца-злодея.

— Правильно говорят. Царю Антипатру ничего не страшно. Он ослеп от своей дурацкой верности, и она доведет его до беды. Только беда будет настоящей. Он погибнет. Я уверена.

— Почему, госпожа, ты думаешь, что царь желает смерти Антипатра?

— Понятия не имею. Знаю только, что Ирод никогда не сделал бы его царем, если бы не замышлял его убить. Теперь еще Дорида навсегда покинула дворец, и у Антипатра не больше шансов выжить, чем у играющего со змеей ребенка.

Сидевшая за шитьем Мария вдруг вскрикнула и побелела.

— Дочка, что случилось? Ты похожа на смерть.

— Я уколола палец. Смотри, кровь!

— Ты такая замечательная умелица, а все еще не привыкла к уколам? Или ты боишься крови?

— Иголка острая. Чуть не дошла до сердца.

— Скорее, Силом, — крикнула Елисавета. — Принеси лекарство. Ты знаешь где. Честное слово, девочка без сознания! Ты что-нибудь понимаешь?

— Я видела, как она уколола себя, когда почувствовала, что теряет сознание. Нет, она потеряла сознание не оттого, что укололась. Однако, госпожа, тебе не удастся скрыть от меня правду. Когда я в первый раз вошла в дом твоего отца, твоей младшей сестре было столько же или почти столько же лет, сколько этой девушке, а она вылитая Анна. Господь милостив к ней. Она красива. Вот лекарство. Я дам ей. Ты помнишь, госпожа, как посылала меня к Анне, когда ей настал срок рожать? Не этому ли ребенку я помогла явиться в мир?

— Замолчи, Силом! У тебя, как всегда, ни стыда, ни совести!

— О да, госпожа, и ты, как всегда, простишь меня. Мария очнулась и, не говоря ни слова, взялась за работу, правда, вскоре она извинилась и попросила разрешения уйти в спальню.

Через несколько дней Силом опять сидела с Елиса-ветой в саду.

Между ними на плитах лежал мешок с розовыми цветами, с которых они срывали лепестки для благовоний. Силом спросила:

— Госпожа, ты ничего не заметила в своей юной приятельнице, о которой я ничего не должна знать?

— О чем ты?

— О том, что через несколько месяцев после того, как ты благополучно разрешишься от бремени, у меня будет еще работа. Обрати внимание на ее цвет лица.

— Ах, Силом, ты не шутишь? Ты ведь любишь пошутить. Это правда?

— Правда. Почему ты так смотришь на меня, госпожа? Я слышала о девочкином замужестве, хотя никто не знает, зачем ее отправили сюда.

— Силом, что тебе известно?

— Брат моего мужа служит писцом в Храме, и это он собственной рукой писал брачный контракт Марии и твоего зятя Иосифа Еммауса из дома Давидова. Вспомнив, что я служила у ее матери, он рассказал о нем моему мужу.

— Когда же отпраздновали свадьбу?

— Не знаю. По девочке видно, что скоро.

— Силом, честное слово, я попала в очень трудное положение, и самое ужасное, что мне известно не больше твоего.

— Ты думаешь, ребенок не Иосифа?

— Я запрещаю себе думать о чем-либо подобном и тебе тоже запрещаю.

— Как скажешь, госпожа.

— Силом, ты добрая. Помоги нам.

— Хорошо, госпожа. Ради моей госпожи Анны и ради тебя, да и ради девочки тоже. Но почему она тогда потеряла сознание? Разве мы говорили о чем-нибудь таком, что ее близко касается?

— Да нет, мы говорили о царевиче Фероре и о его жене, и еще о царе Антипатре. Может быть, она нас не слушала, а погрузилась в свои мысли и неожиданно разволновалась, представив, что ждет в будущем ее ребенка? Я сказала о ребенке, который играет со змеей. Наверно, она испугалась?