Метаморфозы - Борис Акунин

Из всех вопросов я ответил положительно только на последний и ничего здесь менять не стал. А всё остальное изменил: стал писателем. Это совершенно особый вид существования, самоощущения, саморазвития, о котором я написал отдельную книжку («Русский в Англии»), так что углубляться в тему не буду.

Последнее по времени превращение касалось как раз Англии. Вернее России, которую в ненежном возрасте пятидесяти восьми лет я решил покинуть, отлично понимая, что уезжаю надолго. Вероятно навсегда.

Эмиграция для всякого человека решение тяжелое, а уж для писателя тем более. Разорвать физические связи со страной родного языка можно, писательские — нет, иначе надо менять род занятий. Но в условиях нагромождения «неблагодетельных законов» и ожесточения «свирепых страстей» оставаться писателем на родине стало невозможно. Если не можешь свободно писать о том, о чем хочешь, и так, как хочешь, что ты будешь за писатель? И я научился, оторвавшись от русской почвы, существовать в «облаке» русской литературы. Оказалось, что этот разрыв даже полезен, он насыщает твой внутренний воздух грозовым электричеством. Любовь в разлуке да с надрывом — это очень по-русски, по-настасьифилипповновски. Однажды мне прислали ссылку на российскую телепередачу, в эфире которой какой-то генерал призывал меня убить как врага и предателя, и я нервно хихикнул, вспомнив мелодраматичное набоковское стихотворение.

Бывают ночи: только лягу,

в Россию поплывет кровать,

и вот ведут меня к оврагу,

ведут к оврагу убивать.

Кровать у меня не плавает, и ностальгия по физической России меня не терзает. Моя Россия, которую я люблю и ценю, всегда со мной. Истинная родина русского писателя — русская литература.

Книга, которую вы начали читать — поиск моего личного уголка на этой родине.

Я почувствовал, что мне пора написать такую книгу, которая будет скроена не по одному из стандартных prêt-à-porter шаблонов, то есть не принадлежащую к какому-то уже существующему жанру, а сшитую по моей нынешней фигуре, чтобы нигде не давило и не висело. Написать так, как на душу ляжет. Душе бывает грустно и бывает весело, бывает серьезно и бывает игриво, бывает мизантропично и бывает филантропично. Моя книга — это путь к себе. Она будет такою же, как я сам.

Итак. Что я такое?

Я — человек, находящийся на последнем перегоне маршрута из точки А к точке В, когда наступило время давать ответы на все заданные жизнью вопросы. А кроме того я — писатель, то есть человек, дающий эти ответы письменно и публично, притом весьма специфичным образом: создавая вымышленные миры. У меня есть возможность, открывающаяся только писателю — на время стать кем угодно, любым персонажем. Вот и воспользуюсь ею в личных целях, решил я.

Моя книга будет состоять как из авторских рассуждений-воспоминаний-отступлений, так и из больших беллетристических вставок. На подготовительном этапе я называл мой жанр «лествичное восхождение». Это древнерусская система престолонаследия, но неважно. Мне нравилось звучание. И образ лестницы, по которой восходишь со ступеньки на ступеньку, но пока не видно, где она заканчивается, и заканчивается ли вообще. A stairway to heaven. Заранее придуманного плана и сюжета у меня нет. Куда поднимемся — туда поднимемся.

Потом название жанра поменялось, стало сухим и точным: эгопроза. Я превращаю себя в текст. Тоже между прочим метаморфоза.

А впрочем, хватит объяснений и предварений. Мне не терпится начать.

ГЛАВНЫЙ ВЫБОР

Первая ступенька, первая занимающая меня трансмутация, быть может, самая важная. Главный философский вопрос — тот, на который отвечает каждый человек, даже если никогда об этом не задумывался, — я понял и сформулировал для себя в позднем возрасте, после долгих колебаний. Речь идет о взаимоотношениях моего «я» с внешним миром.

В сорок лет мне казалось, что главный вопрос экзистенции — «быть иль не быть», и я написал толстую книгу «Писатель и самоубийство» с исследованием всех pro и contra суицида. Но я ошибался. Кто выбрал опцию «не быть», из игры выбывает и в философиях более не нуждается.

Главный выбор и главный вопрос формулируется так: я — часть того что вокруг, или всё что вокруг — часть меня?

От ответа зависит и «Как», и «С какой целью», и многое-многое другое. Да почти всё. Оба способа существования могут быть правильными и неправильными — это уже определяется этической конституцией человека.

В конце концов, устав от выкрутасов внешнего мира, я выбрал вторую платформу как более простую и прочную. Если всё — часть меня, то я — хозяин, а не гость и тем более не слуга.

И стал я думать, какой из реально существовавших людей сделал (может быть, сделал) подобный выбор, перешел из первой системы координат во вторую.

Довольно скоро мне вспомнилась легенда о том, что император Александр Первый в ноябре 1825 года вовсе не умер, а удалился от мира.

И я написал новеллу.

LES PAPIERS POSTHUMES DE M. HURON, BRÛLÉS SANS ÊTRE LUS SELON SA DERNIÈRE VOLONTÉ1

Рассказ

30 mars 1838 à 11 heures ¾ du soir

Eh bien, commençons (faute d'un autre titre pour le moment)2

Впрочем писать на французском, пожалуй, не следует. Мой единственный слуга Франсуа нелюбопытен и нос в бумаги совать не вздумает, он вообще не любитель чтения, а всё же better safe than sorry. Не сразу вспомнил, как это по-русски: «Береженого Бог бережет». Звучит намного лучше, не правда ль? Решено, пишу на русском. После заклею сии записки в конверт. Ежели Господь сделает мою жизнь длинной, буду по временам распечатывать и перечитывать и, может быть, что-то поправлю или добавлю. Надобно будет непременно надписать на конверте, чтоб сожгли не читая, когда меня не станет. Я пишу не для потомства и не для чужих глаз, а для себя самого, дабы осветить разумом решение, принятое душой — самое важное решение моей жизни. П.И. любил повторять: «L'âme est muette…» Нет-нет, на русском! «Душа нема, пока не научишь ее говорить». А еще он повторял: «Необъясненное словами умирает».

И вот бедный П.И., столь многое объяснивший мне словами, умирает сам, а я сижу у его смертного ложа и учу мою душу говорить.

Врач сказал, что больной более не очнется, что временное забытье в конце концов перейдет