В ставке Гитлера. Воспоминания немецкого генерала. 1939-1945 - Вальтер Варлимонт

Штаб 7-й армии [имеется в виду группа армий «Б»], должен вам сказать, не в лучшей форме. Вы поступите мудро, генерал Кребс, если возьмете людей отсюда, тех, кому вы доверяете, в ком вы уверены и кому вы поручите провести полную чистку этого штаба. К сожалению, это факт, что в период успехов фельдмаршал Роммель хороший и энергичный командир, но при малейших трудностях он превращается в полнейшего пессимиста.

Он [Роммель] совершил самое худшее, что может совершить солдат в подобных случаях; он искал не военный выход, а иной. В Италии он пророчил нам неминуемый крах. До сих пор этого не случилось. События показали, что он был абсолютно не прав, и мое решение оставить там Кессельринга оправдало себя. Я считаю, что в политическом смысле он был невероятным идеалистом, но как военный – оптимистом, и я не верю, что можно быть военным командиром, не будучи оптимистом. В определенных пределах, я думаю, Роммель чрезвычайно храбрый и способный командующий. Я не считаю его стайером, и так думают все.

Кейтель. Да, скорее всего, это выглядит именно так.

Гитлер. Я ведь сказал: время для политического решения не пришло. Думаю, за свою жизнь я не раз доказал, что умею завоевывать политические победы. Нет нужды объяснять кому-то, что я никогда не упускал такой возможности. Но разумеется, наивно надеяться, что в период тяжелых военных поражений наступит благоприятный политический момент, когда можно что-нибудь сделать. Подобные моменты наступают, когда ты одержал победу. Я доказал, что делал все, чтобы договориться с Англией. В 1940 году, после Французской кампании, я предлагал оливковую ветвь и был готов уступить. Мне от них ничего не надо было. 1 сентября 1939-го я предложил Англии или, скорее, повторил предложение, которое Риббентроп сделал им в 1936 году. Я предложил союз, в котором Германия даст гарантию Британской империи. Это, главным образом, Черчилль и антигермански настроенная группа людей вокруг Ванзиттарта выступили против; они хотели войны, и сегодня они не могут отказаться от нее. Они катятся к своей погибели. Наступит момент, когда разногласия между союзниками будут столь велики, что произойдет раскол. Коалиции распадались на протяжении всей истории; надо только выждать этот момент, как бы трудно это ни было. С 1941 года моя главная задача – никогда не терять самообладания и всегда, когда что-то рушится, находить пути и средства, чтобы каким-то образом залатать дыры. Должен сказать: невозможно представить себе кризис тяжелее того, что мы пережили в этом году на востоке. Когда прибыл фельдмаршал Модель, на месте группы армий «Центр» была зияющая брешь. Брешь была больше, чем фронт, а в итоге фронт стал больше, чем брешь… и после этого прийти и сказать, что дивизии на западе полностью парализованы, что у них нет немецкой боевой техники, что у них бог знает что вместо винтовок, что мы отправили все боеспособные дивизии на восток, что на западе только учебные дивизии, что мы используем танковые дивизии на западе только в качестве подкрепления и отправляем их на восток, как только они наберутся опыта. Если бы у меня на западе было 9 или 10 танковых дивизий СС, всего этого никогда бы не произошло. Никто не сказал мне об этом, а потом люди пытаются устроить здесь переворот и думают, что смогут выступить на стороне англичан против русских, или – другая затея, придуманная Шуленбургом – с русскими против англичан, или третья и чертовски глупейшая – натравить одних на других. Слишком наивно все это!

…Сражаться до тех пор, пока есть надежда на мир, – вот что разумно, мир, приемлемый для Германии, который обеспечит существование нынешнего и будущего поколений. Тогда я оставлю его. Думаю, вполне очевидно, что эта война для меня не забава. Я уже пять лет отрезан от мира. Я не ходил в театр, на концерты или в кино. У меня единственная задача в жизни – продолжать борьбу, потому что знаю, не будь за ней железной руки, битву не выиграть. Я обвиняю Генеральный штаб в том, что он не в состоянии произвести впечатление железной решимости, и это оказывает плохое воздействие на офицеров, приезжающих сюда с фронта, и я осуждаю офицеров Генерального штаба за распространение пессимизма, когда они едут на фронт.

Печально видеть молодых офицеров, стоящих перед военным трибуналом и свидетельствующих…

…Один отдел Генерального штаба, начальник которого абсолютно надежный, это Герке, и до сих пор мы не нашли ни одного человека, который имел к этой истории какое-то отношение. Но есть там и другие отделы, квартирмейстерский, организационный, отдел иностранных армий и т. д., которых втянули в эту печальную историю их начальники.

Мишенью взрыва был я. Успех заговора стал бы катастрофой для Германии. Он не удался, так что теперь у нас есть шанс вскрыть, в конце концов, этот нарыв. Но мы не можем сбросить со счетов нанесенный нам с точки зрения внешнего мира урон. Что подумают румыны, болгары, турки, финны и прочие нейтралы? Какой урон нанесло это германскому народу – конечно, сейчас… ведется следствие, и всплывают такие вещи, от которых волосы встают дыбом. До сих пор народ молчал, но теперь все говорят… на востоке всплывают жуткие вещи; только теперь все выясняется. Позор, что там есть немецкие офицеры, которые делают попытки к примирению, что там есть немецкие офицеры и генералы, которые сдаются. Но это все то же самое, что только что произошло на западе. Это самое шокирующее из всего, что происходило до сих пор. Я думаю, вы, Вестфаль, едете в штаб (главнокомандующего войсками на Западе), который едва ли в целом заражен этим. Во-первых, фельдмаршал Рундштедт абсолютно надежен и вне подозрений. С Блюментритом тоже все в порядке, и лично он тоже вне подозрений. Я только думаю, что у него нет достаточного опыта, чтобы руководить таким штабом, и он сильно перегружен. Против него вообще ничего нет.

Кейтель. Там в штабе был только один офицер квартирмейстерской службы, полковник Финк, которого назначили за несколько недель до этого. Он один из ставленников Вагнера.

Гитлер. Я сам дважды повышал его [фельдмаршала Клюге]. Я давал ему высшие награды. Я дал ему большое денежное пособие, чтобы он ни о чем не волновался, и большую надбавку к окладу как фельдмаршалу. Поэтому для меня это самое сильное разочарование, какое только могло быть. Вполне возможно, что он влез во все это по трагической случайности. Возможно, его просто втянули, – не знаю, – и у него не было выхода. Он видел, что арестован целый ряд офицеров, и боялся того, что они скажут. Больше всех замешан его племянник, и он признался суду, после чего председатель, Фрайслер, сразу же завершил заседание, – и правильно сделал, – чтобы проверить показания и допросить фельдмаршала. Тот был уже мертв. Естественно, Фрайслер сказал себе: это надо остановить, иначе все потеряют доверие к командующим вермахта.

Просто какой-то западный фильм ужасов.

Смотришь на всех этих людей – Штифа и компанию – они здорово трясутся. Еще до этого я уволил человека, подобного генерал-полковнику Хофнеру, не просто потому что он не подчинился приказу, а потому что превратился в мелкое ничтожество. Клюге сам был уверен, что должен уйти. И это доказало мою правоту. На суде всем присутствовавшим стало ясно, что это за ничтожные людишки. Публика говорила: как вообще эти люди стали офицерами?! Да, как они смогли? Мне приходилось брать то, что было, и я старался поднять их до высшей ступени.