Защитник - Конн Иггульден

Ксеркс благословил Фемистокла за попытку быстро закончить битву, но цена была слишком высока.

Шум сражения сошел на нет. Даже в свете луны невозможно мчаться на полной скорости на таран, если не уверен, что темный силуэт на воде – враг, а не друг. Толком отдохнуть тоже не получалось из опасения, что греки подберутся в темноте, перепрыгнут на палубу и убьют спящих. Ни о каком перемирии на несколько часов стороны не договаривались. Издалека время от времени доносились внезапные сердитые крики – и на греческом, и на персидском. Там, над глубокой водой, висел страх. В большинстве случаев и те и другие предпочитали поднять весла, уклониться от боя и отступить в темноту.

Несколько кораблей встали на якорь недалеко от Саламина, затерявшись на его темном фоне. Кто-то остался на вахте, большинство же мужчин храпели на палубе. Афиняне, как чайки, сбились в группки на дюнах и, измученные дневным бдением, спали.

На берегу, у порта Пирей, на фоне тусклого зарева догорающих Афин Ксеркс не находил себе покоя. Его «бессмертные» ждали на береговой полосе и песчаных спусках, неотрывно глядя через пролив. Остальная часть армии мирно спала, отдыхая после многодневного тяжелого марша и разрушения городских стен.

Сцепив руки за спиной, Ксеркс покачивался с пяток на носки, не замечая, что копирует этим отца. Слишком много галер утонуло у него на глазах, чтобы он мог испытывать хоть какое-то удовлетворение. Сейчас у Саламина осталось менее сотни кораблей, и потери – как людские, так и материальные – представлялись невероятными. Греки сражались на море так, будто в их венах текла не кровь, а соленая вода. Невидимый в темноте, он покачал головой, словно отгоняя зло. Тысячи воинов в этот день утонули или пали от меча, воюя ради него. Он гордился их преданностью и жалел лишь о том, что его отец не видит их жертву.

Ксеркс многому научился, и в частности узнал, что флот – это нечто гораздо большее, чем средство для перевозки людей и лошадей. Флот мог сражаться, как стая рыб, нападая, нанося удар и отступая.

Греки применили тактику и стратегию, которых он никогда прежде не видел. Ни один из его капитанов не сделал ничего подобного. С помощью флагов греки обменивались сигналами, почти как на поле битвы, вызывая корабли или отправляя их куда-то далеко. Ксеркс резко взмахнул рукой, рассекая воздух. Разум цеплялся за мелочи, копался в деталях, снова и снова переживая унижение. Царь громко застонал. Нет, ему не сравниться с отцом. И уснуть в эту ночь уже не удастся. Покой не для него.

Несомненно, греки гребли и сражались до полного изнеможения. Трудно сказать, было ли им так же тяжело, как и его капитанам. Когда они объединились, образовав трезубец, сражение превратилось в избиение. Буквально у него на глазах враг совершенствовался и обретал уверенность, разделывая его флот, как рыбак рыбу. Милостью Ахурамазды за ним остался долг мести.

«Это еще не конец», – сказал себе Ксеркс, хотя его уже глодало отчаяние.

Если на рассвете в пролив войдет вторая часть его флота, греки могут сдаться. Обсуждая это с Мардонием, он представлял, как позволит себе проявить к ним милосердие. Возможно, поэтому они так упорно отвергали ошейник. Когда собака кусает руку, которая держит ее за шею, трудно не подавить ее сопротивление с такой силой и яростью, что она либо умрет, либо подчинится. Ксеркс ощущал в себе эту потребность, картины мести разворачивались в его воображении, как щупальца. Он сожжет греческие корабли вместе с командами. Как только они сдадутся. Он сделает это, чтобы преподать урок тем, кто наблюдает за происходящим с холмов и песчаных отмелей Саламина. Царь видел их через пролив, они весь день махали руками, поддерживая и подгоняя своих. Непростительное поведение, недостойное проявление чувств. Он подумал о том, чтобы наказать женщин, и, к своему удивлению, ощутил возбуждение. Впрочем, оно исчезло так же быстро, как и появилось, оставив холод и онемение.

Словно ребенка, объевшегося меда, Ксеркса тошнило от сладости. Лишь представляя, как сокрушит врагов, он испытывал пьянящее чувство восторга, и образы, возникавшие в его воображении, были такими яркими, что затмевали реальный мир.

Царь придержал сладкий бег мыслей, хотя сделать это было так же нелегко, как стреножить дикую лошадь, и нахмурился. В лунном свете по песку вышагивал Мардоний, которого сопровождали два царских стража и глашатай. Приблизившись, небольшая группа пала ниц и распласталась на земле, словно разом сраженная насмерть. Ксеркс выждал мгновение-другое, после чего знаком позволил им подняться.

– Повелитель, наш союзник в греческом флоте прислал еще одно письмо, – сказал Мардоний. – К сожалению, стражники убили гонца, приняв его за лазутчика или подосланного убийцу. Однако мне принесли пакет, что был при нем. Мне жаль, великий царь. Я приказал, чтобы виновных выпороли.

Какое бы раздражение ни испытывал Ксеркс, оно испарилось при этом известии.

– Не будь к ним слишком строг, – милостиво сказал он. – Моя безопасность – их первейший долг. Я предпочитаю, чтобы они действовали чересчур решительно, чем слишком вяло.

– Твое милосердие безгранично, великий царь.

– А послание, где оно? От нашего союзника Фемистокла? – нетерпеливо спросил Ксеркс, лелея надежду, как бы нелогично это ни казалось.

Голову его словно зажали чудовищные тиски, и больше всего он хотел освободиться от этого давления и увидеть четкий путь, которым можно было бы следовать.

– Оно здесь, повелитель, – бесцветным, как ночь, голосом ответил Мардоний и протянул царскому глашатаю один-единственный лист папируса.

Не дожидаясь распоряжения, стражник поднес факел так, чтобы свет падал на страницу, при этом держа его на безопасном расстоянии.

Взяв папирус дрожащими пальцами, глашатай начал читать:

– «Великому царю Персии Ксерксу, повелителю всего… Знай, что капитаны моего флота осмелели от сегодняшних успехов. Я надеялся увидеть, как твои корабли закроют пролив до наступления темноты, чтобы я мог попросить о прекращении сопротивления и сдаче и получить почести за службу. Вместо этого мои люди говорят сейчас о том, чтобы отрезать тебе путь к отступлению и удержать здесь. Они рассказывают о большом мосте из кораблей и говорят, как легко было бы… – Тут глашатай вытер пот со лба и, вглядываясь в папирус, продолжил: – …уничтожить такое сооружение и запереть твою армию в Греции, оставив ее без снабжения. Возможно, уже этой ночью сто капитанов направятся для этого на восток. Великий царь, говорю как твой самый преданный слуга. Если они узнают, что я предупреждал тебя, мне не жить. Надеюсь, ты воспользуешься тем, что я сказал, чтобы принести мир. Надеюсь также,