День после ночи - Анита Диамант

– Об Исааке и Измаиле? Что ты хочешь этим сказать? – набросился на нее Арик. – Неужели ты думаешь, что мы позволим нашим братьям гнить в лагерях для перемещенных лиц, а этим людям – снова ввергнуть землю в темные века? Если хочешь цитировать Библию, как насчет «Земля, данная тебе Богом»? Тебе, а не Исааку и Измаилу. Иудеям. Евреям!

– Раввины учили, что все наши беды происходят от обид, причиненных Измаилу, брату Исаака, и Исаву, брату Иакова, – заметила Зора.

– Какие раввины? – проворчал Арик. – Раввины вашей диаспоры? Нет, моя дорогая, на самом деле все гораздо проще. Эта земля была нашей с самого начала, и мы должны отвоевать ее обратно.

– «Ты был странником на чужой земле», – процитировала Зора.

– И что? Такова жизнь, – сказал Арик. – Если мы будем сидеть сложа руки, очень скоро не останется ни одного еврея и полемизировать по поводу спорных моментов в Торе будет некому.

– Выходит, мы должны уподобиться остальным нациям и тоже отбирать землю у соседей?

– Знаешь, а ведь Зора по-своему права, – прошептала Шендл, повернувшись к Давиду. Ее поразило, что ее молчаливая соседка по бараку выступила против Арика.

– Возможно – кивнул Давид. – Но назад дороги нет, и податься нам тоже некуда.

– Ладно, хватит на сегодня философии, – объявил Арик. – Увидимся в пятницу. Постарайтесь разговаривать друг с другом на иврите. А теперь прошу всех встать для «Атиквы»[4].

Шендл подумала, что в жизни не слышала мелодии грустнее «Надежды». Медленный ритм больше подходил для заупокойной мессы, чем для гимна. Мелодия была очень проникновенной, непохожей на обычный гимн, и слова трогали ее, как в первый раз, когда она услышала их маленькой девочкой с косичками, сидя рядом с братом.

Шендл пела тихо, едва шевеля губами.

Пока еще в глубине сердца

Томится еврейская душа

И вперед, на восток

К Сиону, устремлен взор,

Еще не угасла надежда,

Надежда двух тысяч лет –

Быть свободным народом

На нашей земле, Земле Сиона и

Иерусалима.

– А у тебя приятный голос, – заметил Давид. – Тебе надо петь громче.

– А тебе медведь на ухо наступил, – ответила она, разглядывая добрые голубые глаза и высокий чистый лоб.

– Говорят, ты воевала вместе с партизанами под Вильнюсом? Может, ты знавала моего двоюродного братца? – спросил он.

– Не многовато ли у тебя братцев?

– Вольфа Ландау.

Шендл оторопело уставилась на него:

– Вольф – твой двоюродный брат?

Давид кивнул:

– Я и о Малке тоже знаю.

– Малка... – эхом отозвалась Шендл.

Немало воды утекло с тех пор, как она слышала и произносила эти имена, хотя не было ни часа с тех пор, как она их потеряла, чтобы Шендл не вспомнила о них.

– Ты была третьей в этой знаменитой троице, да? – продолжал он. – Для меня большая честь встретить тебя. Почему никто не знает, кто ты и что ты сделала?

– А зачем им это знать? – резко оборвала его Шендл.

– Не волнуйся, – сказал он, – я никому не скажу, раз ты против. Хотя почему, собственно? Тебе есть чем гордиться.

– Я сделала все, что могла, – сказала Шендл. – Вот они и правда герои, настоящие лидеры. А я... Я так – хвостик от воздушного змея.

– Когда-нибудь мы с тобой вместе змея запустим.

Шендл нахмурилась.

– Или просто пойдем погулять, – предложил он и тронул ее за руку. – Я парень неплохой. Не смельчак, конечно, как Вольф, но могло быть и хуже.

– Что ты делаешь?

– Пытаюсь произвести на тебя впечатление, – признался он. – Ты... не знаю, как это будет на иврите, очаровательная.

– Ха! – Шендл сделала шаг назад. – А ты точно такой же, как все остальные мужики в Атлите. Вам лишь бы бабу. И неважно какую.

– Не стану спорить. – Он ухмыльнулся и поиграл бровями, как Граучо Маркс[5], а потом сделал вид, будто зажимает сигару большим и указательным пальцами.

Шендл не сдержала улыбки. Она зашагала прочь, и вдруг ей стало так же грустно, как в день приезда в Палестину.

На земле Израиля ее ждало горькое разочарование – не так она представляла себе эту минуту. С тем же успехом могла приехать в Австралию. В то утро на пляже собралась небольшая толпа встречающих. Одни махали руками и кричали «Шалом!». Другие целовали землю и плакали от радости. Некоторые распевали сионистские песни, пока не сорвали голос. Шендл не проронила ни звука. Как ей хотелось быть такой же счастливой, как ей хотелось благодарить судьбу! Но благодарна в тот момент она была только за Леони, которую Бог послал ей для того, чтобы та о ней заботилась.

И все-таки Давиду удалось задеть ее за живое. Он был неглуп и забавен, а от его прикосновения у нее по коже мурашки бежали. Он воскресил вдруг в ее памяти Вольфа и Малку, живых и смеющихся. Не окровавленные тела, от которых она бежала, по колено в снегу, спасая собственную жизнь. Вспомнив о них, он заставил и ее вспомнить — вот они спорят и шутят, вот они оборачиваются и велят ей поторопиться. Она всегда отставала от них шагов на шесть — слишком уж длинные у них были ноги. «Ну же, Шендл, догоняй!» Надо будет спросить Давида, знал ли он Вольфа в детстве. Интересно, что еще Давиду известно о ней? Хорошо бы побольше узнать о нем самом.

Тем вечером в столовой Шендл помахала Леони, но прошла мимо их обычного столика и села с новичками послушать историю их путешествия и ареста. Переезд был ужасный, рассказывали новички, шторма трепали без конца. На них живого места не осталось от беспрерывных толчков и качки, а один паренек даже сломал руку. На пути к берегам Эрец-Исраэль они трое суток не смыкали глаз, а потом их перехватил британский корабль. Их заставили провести еще один день на борту, под палящим солнцем. Когда британские моряки пытались взобраться на борт, те, кто еще был в силах держать палки и лопаты, оборонялись до тех пор, пока на палубу не бросили баллон со слезоточивым газом. Двенадцать человек пришлось эвакуировать на носилках.

— Они сказали, их отвезут в больницу, — сказал молодой литовец с густой шапкой золотистых кудрей. — Я, конечно, им не поверил.

— Да нет, наверное, и правда повезли, — заметила Шендл. — Если только не решили, что они шпионы.

— Шпионы? — едко переспросил он. — Две беременные бабы да кучка калек?

— В таком случае Еврейский комитет о них позаботится, — успокоила его Шендл. — А ты, я смотрю, много знаешь о своих попутчиках?

— И что?