Скрещение судеб - Мария Белкина

Вы знаете, Ариадна Сергеевна, у меня иногда бывает такое чувство, что я сама виновата в ее смерти. Я стремилась тогда уехать обратно в Москву, к моему мужу. Когда мой сын уже был устроен в комнате и Марина Ивановна сняла комнатку в каком-то мрачном, покосившемся домишке в 5 минутах ходьбы от нас, я решила уехать. Я уговаривала ее подождать, потерпеть – мы вернемся вместе с мужем, мы поможем ей пережить эту тяжелую зиму. Но она не верила, не хотела ждать, не хотела жить. Нельзя было бросать человека в таком состоянии. Взять ее в Москву я не могла – ей казалось чудовищным ехать туда, “под бомбы”. Надо было мне остаться и поддержать ее душевно, но мне в это время казалось, что Асеев сумеет это сделать, – она вместе со мной поехала в Чистополь, видела там Асеева и других писателей, решила переехать туда и работать в столовой Литфонда, – она вернулась такая окрыленная и обнадеженная, что мне и в голову не пришло, что через несколько дней после этого она придет снова в такое глухое отчаяние, из которого уже нет выхода^[125].

В начале сентября я получила в Москве открытку от Н.П.Саконской (детской писательницы) с известием о смерти М.И. Это поразило меня как страшный удар, я долго не могла опомниться. Первая мысль была, что виною этому какая-нибудь решительная ссора с Муром – его отказ ехать в Чистополь или что-нибудь в этом роде.

Впоследствии я узнала, что Мур в ту ночь пришел ночевать к моему Диме: “Марина Ивановна правильно сделала”, – сказал он о смерти матери. Эти слова поразили даже Диму, сочувствовавшего всяким дерзостям. За ночлег он оставил Диме блузку, спортивную кофточку и беретик Марины Ивановны, в котором она ехала. Эти вещи у меня до сих пор.

Простите, Ариадна Сергеевна, за мое длинное и бессвязное письмо. Желаю Вам от души найти могилу мамы – поклонитесь ей от меня и попросите у нее прощения за то легкомыслие, которое проявили тогда мы все, окружавшие ее люди. Поверьте, что до сих пор мы больно и горько об этом жалеем. Если захотите черкнуть мне – буду рада: Москва, 2/Мещанская, 24, кв. 7, Татьяна Сергеевна Сикорская».

18 августа была Елабуга, маленький пыльный городишко. Когда плывешь по Каме из Казани, его даже и не заметишь за горой, а поднимешься по булыжной мостовой от пристани в гору – и он как на ладони виден со всеми своими заколоченными, пустыми церквами, с пожарной каланчой, центральной улицей с двухэтажными добротными домами, в которых жили когда-то богатеи-мукомолы (Елабуга торговала мукой), а теперь в этих купеческих домах разместились горком, горсовет, горсуд, горторг, гортранс, горзагс и всякие прочие «гор». А за единственной этой городской улицей шли улочки, обычные деревенские улочки, заросшие травой, с пыльной проезжей дорогой посередине, с бревенчатыми избами, огородами, палисадниками. Куры копошатся в пыли, козы бродят, гуси щиплют прохожих за ноги. Унылое захолустье – даже в августовской зелени, в августовских астрах.

У Мура записано в дневнике: 18-го приплыли в Елабугу^[126]. Всех поселили в библиотеке техникума.

Елабуга, видно, произвела на Марину Ивановну тягостное впечатление, ибо Мур отмечает в своих записях, что некто Струцовская, работник Литфонда, с которой они вместе плыли, всячески старается успокоить ее и «настраивает» на Чистополь.

19-го у Мура в дневнике запись: вчера (то есть 18-го) Марина Ивановна дала телеграмму в Чистополь на имя Лейтес. Это одна из дам, с которой они познакомились на пароходе. Лейтес плыла из Чистополя в Берсут. Теперь они ждут от нее ответа и потому не ищут комнату. Все ищут и находят: и Сикорская, и Саконская, и другие. А они ждут. Сикорская писала Але, что она уговаривала Марину Ивановну пойти в горсовет поговорить насчет работы, но та отказывалась это сделать. Не хотела, не могла себя заставить, боялась всех этих горсоветов, госучреждений. Но потом все же пошла.

20-го у Мура в дневнике: Марина Ивановна была в горсовете, но работы для нее нет, кроме места переводчицы с немецкого в НКВД.

В таком захолустье, каким была в те годы Елабуга, вдруг местному НКВД понадобился переводчик с немецкого?! Это звучит более чем странно… Если, конечно, не знать, что в скором времени в Елабуге начнет функционировать лагерь для военнопленных немцев. Но представить себе Марину Ивановну в роли переводчицы в лагере военнопленных!..^[127]

Затем Мур пишет, что багаж эвакуированных должны перевезти с пристани в общежитие и что ответа от Лейтес все еще нет.

21-го в его дневнике: переехали из общежития в комнату, «предназначенную нам горсоветом».

По словам Анастасии Ивановны Бродельщиковой, хозяйки дома, к ним пришла целая группа эвакуированных, среди которых была и Марина Ивановна. Марина Ивановна как вошла в горенку за перегородку, так и сказала: