Калигула - Зигфрид Обермайер

Каллист вместе с префектом Клеменсом вел государственные дела, когда император бывал в Риме.

Его отсутствием секретарь хотел воспользоваться, чтобы продолжить ткать тонкую сеть из слухов, выслеживаний, подслушиваний и других «добрых» дел.

Главную роль тут играл Клавдий Цезарь, который с облегчением вздохнул, когда племянник наконец исчез из Рима. Он удалился в свое имение на Албанских холмах, чтобы там продолжить в тишине и покое труд над историческими сочинениями. Правда, временами ему приходилось бывать в Риме, чтобы посетить библиотеку. Как член семьи, он имел доступ к домашнему архиву императора, хранившемуся в просторных подвалах Палатина, и Каллиста, конечно, каждый раз информировали о его приходе.

В конце ноября Каллист воспользовался такой возможностью и пригласил старика к себе. Они прекрасно понимали друг друга, тем более что толстый секретарь, не скупясь, делал комплименты историку и выказывал ему всяческое уважение.

— Как хорошо поговорить с тобой, зная, что Калигула не ворвется неожиданно и не выкинет очередную «шутку».

Каллист вздохнул.

— Ты прав, Клавдий Цезарь. Я тоже смог многое доделать за время отсутствия императора. Но речь не об этом. Я уже многие годы дружески привязан к тебе и могу быть с тобой откровенным больше, чем с кем-либо. В этом случае дело касается и тебя, уважаемый Клавдий. Я, конечно, надеюсь, что все сказанное останется в этих стенах.

— Но… Ну разумеется.

Каллист подошел к двери и рывком распахнул ее.

— Свидетелей ни в коем случае быть не должно. Я долго колебался, могу ли довериться тебе, но должен это сделать, прежде чем император вернется.

Морщинистое лицо Клавдия становилось все более испуганным. Каллист видел, что старику пришлось собрать все свои силы.

— Да давай же, Каллист, говори! — потребовал он с несвойственной ему прямотой.

Секретарь отвернулся:

— Если бы это было так просто… Значит, мне дали понять, что для меня будет похвальным и выгодным, если ты… то есть если я тебя…

Каллист замолчал.

— Если я умру? Меня надо, попросту говоря, убрать, чтобы племяннику больше никто не мешал. Я прав?

— Приблизительно так все и есть…

— И кто же должен это устроить?

— Боюсь, что имели в виду меня.

— Кто имел в виду?

— Мне обязательно называть имя?

— Нет, можешь не утруждать себя. И что ты думаешь делать?

Каллист поднял руки.

— Ничего. Я ничего не буду делать. И мне удастся найти для этого убедительные аргументы, поверь!

Клавдий засмеялся, и лицо его исказила ужасная гримаса.

— Я знаю тебя как разумного человека и поэтому верю. Но разве это не опасно?

— Было бы опаснее последовать указанию вопреки моему глубокому уважению к тебе. С твоим племянником скоро может что-нибудь… что-нибудь случиться, ты понимаешь — никто не застрахован от разных несчастных случаев. Тогда из императорской семьи останешься только ты, и с тобой связываю свои надежды не один я…

— Мне не хватает тщеславия, чтобы стать императором, да и желания. Единственное, чего я хочу, — чтобы меня оставили в покое и я мог бы полностью посвятить себя работе. В ней все мое тщеславие!

— Я хорошо понимаю тебя, Клавдий, и просто хотел указать на такую возможность. С моей стороны, во всяком случае, ты можешь ничего не опасаться, и я обязательно предупрежу тебя, если почувствую что-то неладное.

Клавдий попрощался, глубоко тронутый заботой и симпатией Каллиста. Тот же с удовлетворением подумал: «Вот так завоевывается расположение людей». Клавдий Цезарь был его самым ценным залогом на то время, когда преемник Калигулы, кто бы им ни стал, начнет сводить счеты с приспешниками тирана.

Корнелий Цельсий только покачал головой, узнав о планах сына. Как они с Валерией радовались возвращению Сабина из Эфеса, когда он во всеуслышание объявил, что с солдатской жизнью покончено, что он сыт ею по горло и собирается посвятить себя делу отца. И все снова переменилось после его встречи с Калигулой.

— Император сожалеет от всего сердца, что дядя Кальвий от отчаяния выбрал добровольную смерть, и заверил меня, что обвинительное заключение было составлено независимой комиссией. Калигула был таким любезным, и когда он предложил мне стать трибуном преторианцев, я не смог отказаться.

Обычно мягкий Цельсий стукнул кулаком по столу.

— Проклятье, баранья твоя голова! Тебя слишком долго не было в Риме, чтобы понимать, что здесь творится! В застенках появился еще один палач, потому что прежний не справляется с работой. Гора трупов на Гемониевых ступенях растет, а ты осмеливаешься говорить о любезном императоре!