Искры - Раффи

— Да, главным образом, в обителях, где монахи абсолютно лишены возможности общения с внешним миром.

— Прекрасный образец искусства! — заявил с неподдельным восхищением Аслан, — эта «госпожа» может стать украшением знаменитых музеев Европы. Но я сохраню ее для себя в знак памяти. Разрешите, ваше преосвященство, и мне преподнести вам на память!

Аслан посмотрел на меня. Я подал табакерку из слоновой кости в изящном футляре.

Епископ принял с благодарностью.

— Всякий раз, как я возьму в руки табакерку, уста мои с благословеньем будут произносить ваше имя, г. доктор.

Секретарь принес заготовленную бумагу. Архиерей подписал, приложил печать и передал Аслану. Он поблагодарил и хотел было откланяться, но архиерей на минуту задержал его.

— В воскресенье вечером у меня будут гости — пашá и несколько именитых граждан города; прошу вас также пожаловать.

— С большим удовольствием! — ответил Аслан.

Мы вышли.

У дверей нас ожидал секретарь, словно кот в засаде.

— Дай ему денег, — напомнил я Аслану.

— Знаю.

Подозвал секретаря и сунул ему в руки золотой. В знак благодарности секретарь подбежал к лошади и поддержал стремя. Аслан отказался от столь унизительной для секретаря услуги.

— Епископ человек довольно учтивый, — сказал я по дороге Аслану,

— И не глуп.

Глава 8.

ВРАТА ГАВАНИ

От епархиального начальника мы направились в деревню Аванц, где добывают морскую соль. Выехав из городских ворот Искале-Капуси («Врата гавани»), мы направились к пристани. Дорога шла по возделанным полям и зеленым лужайкам, мимо ферм, среди садов. Навстречу нам попадались путники; они с удивлением озирались на европейца и, отвесив поклон, проезжали мимо. По краям дороги, там и сям, сидели на голой земле какие-то люди с неразлучными чибухами в зубах, бессмысленно глазевшие на проезжавших. Появление европейца нарушило покой этих зевак, способных часами сидеть неподвижно и без цели глядеть на дорогу. Они вставали с мест и, поклонившись в пояс, опять опускались на землю.

Мы нагнали караван курдов, напоминавший мне тот первобытный период жизни пастушеского народа, когда из домашних животных приручен был только бык. В самом деле, караван состоял исключительно из быков; курд взвалил на них купленные в городе припасы и усадил свою жену с маленькими детьми; одного ребенка женщина прижала к груди, другой был привязан к ее спине. Караван направлялся к пристани. Послушные животные, без узды и вьючных седел, медленно шагая, тащили тяжелую поклажу. Они не нуждались в биче: их направлял голос хозяина. Вся эта разношерстная масса запрудила дорогу вдоль и поперек. При нашем приближении караван раздался на обе стороны, и мы проехали посередине: даже грубый курд испытывает уважение при встрече с европейцем.

Миновав Искале-Капуси, мы добрались до колоссальных каменных глыб, будто руками гигантов наваленных друг на друга. Из их расщелин выбегали прозрачные холодные ключи, мох густо покрыл зеленым бархатом всю поверхность чудовищного творения древнего искусства.

В преданиях ванских армян об этих каменных глыбах рассказываются чудеса. В доисторические времена, когда люди были великанами, они вели борьбу с вишапами и дэвами[60], метали во врагов огромные скалы, словно легкие мечи. Ванцы говорят, что глыбы эти нагромоздили не мужчины, а слабая женщина по повелению матери.

Я просил Аслана объяснить мне смысл легенды.

— По-видимому, — сказал он, — в давние времена какая-то царица жила в Ване или в окрестностях и творила великие дела. Виденные нами камни являются остатками колоссальной плотины или стены, некогда воздвигнутой для того, чтобы не дать возможности морским водам подступить к городу. Историк Хоренаци постройку плотины приписывает царице Шамирам; он говорит, что на постройке ее было занято двенадцать тысяч рабочих и шесть тысяч ремесленников. Но из его описаний явствует, что он или не видел Вана или видел когда-то, но многое позабыл ко времени составления им истории Армении. Если б Хоренаци остался верен сохранившимся в народе преданиям, он приписал бы эти великие дела не царице Шамирам, а другой царице из местного населения, имя которой забыто в наше время, но сохранилась память о ее делах. Народ говорит, что эти глыбы нагромоздила какая-то девушка; если б Хоренаци в свое время спросил у жителей, ему назвали б, кто была она.

Перед нами расстилалось во всей своей красоте море в лучах полуденного солнца. Живописные высокие берега, окаймленные кустами и зеленью трав, постепенно спускаясь, сливались с прозрачной синевой вод, стараясь превзойти бирюзовую ясность неба. Сипан, наивысшая из окружающих море гор, блистал своей величавой вершиной. Шаловливые стаи пигалиц с острыми клобуками на гребнях[61] и крылышками, напоминающими полумесяц, вылетали из глубины вод и с пронзительным криком неслись к берегам. Казалось, эти резвые, вечно радостные птицы были душами монахов, которым наскучила неволя монастырских келий, они покинули пýстыню Ктуц и помчались в мир, к людям, к свету…

Мы достигли деревни Аванц, находившейся на берегу моря. Здесь была пристань, и отсюда город Ван имел сообщение водным путем с Мушским, Битлисским и другими прибрежными уездами. Деревня Аванц населена исключительно армянами, занимающимися лодочничеством и добыванием морской соли. В деревне до 300 домов; более 70 семей имеют собственные лодки. Занимаются также и земледелием. Виноградники аванцев — лучшие в окрестностях Вана.

В деревне мы встретили мастера Фаноса, беседовавшего с группой крестьян. Он, видимо, ждал нашего приезда.

— Что вы здесь делаете? — спросил его Аслан.

— Приехал долги собирать. Не знаю, как поступить. Привозят ко мне в мастерскую пряжу для окраски, а денег не платят. Вы, г. доктор, приехали, наверное, для исследования местной соли, стало быть, останетесь у нас. Если даже и пожелаете уехать, мы вас не отпустим. Здесь много тяжелых больных; вы должны оказать им помощь. А пока что надо найти вам место для отдыха.

У мастера Фаноса в деревне было, по-видимому, много знакомых. Со всех сторон посыпались предложения. Он повел нас к одному крестьянину, который нуждался в медицинской помощи: у него, как заявил маляр, была в доме тяжело больная.

Дом, куда нас привели, стоял почти на берегу моря; обилие морского воздуха и примыкавший к дому густой тенистый сад делали его весьма удобным помещением в летние дни. Обширный четырехугольный двор был обнесен каменной стеной, вышиной в полтора локтя, настолько низкой, что с улицы нетрудно было перепрыгнуть. Хозяин дома, по-видимому, не боялся ночных грабителей. В стороне, на четырех столбах — открытый навес, называемый «чардах»; под ним валялись старые и новые доски, куски неотесанных бревен и разный строительный материал. На первый взгляд весь дом оставлял