Дева Баттермира - Мелвин Брэгг

— Вот это замечательно, Энн Тайсон. Вот с чего мужчина и должен начинать свое пробуждение.

— Вы поосторожней, а то еще язык себе обожжете.

— В этом-то все и дело, Энн Тайсон. В том-то и задумка — обжечь язык, чтобы душа хоть ненадолго успокоилась.

— А коли хотите, так отдохните у меня в хижине.

Хоуп только теперь как следует пригляделся к ней: женщина, которая всякий день собирает дары моря по отливу, которая по-прежнему не перестает оплакивать своего погибшего ребенка и которая предпочитает рядиться старой каргой.

— Кто-нибудь мог узнать, что я здесь отдыхал, Энн?

— Только один или двое вроде меня. А коль вы скроетесь с глаз, я могу сказать, что это был кто-то другой.

— Кто-то другой… а ты знаешь, кто я такой, Энн?

— Здесь, в заливе, три месяца назад вы мне ужасно длинный список своих имен и титулов перечисляли.

— А ты что-нибудь из того помнишь?

— Член парламента, дворянин. Полковник, разве нет? И зовут вас Август.

— У тебя отличная память. — В его кружке чая осталось и вовсе на дне. — Так зачем же мне идти к тебе в лачугу?

— Да сдается мне, вам и отдохнуть негде.

Медленными глотками, не торопясь, Хоуп допил оставшийся чай и даже не сразу заметил, как Энн передала ему еще одну полную кружку. Допив и ее, он отстегнул от жилета массивную золотую цепочку от часов.

— Эта вещица стоит немалых денег, Энн. — Он положил ее на песок и принялся тереть до тех пор, пока она не заблестела в лучах восходящего солнца. — Я хочу, чтобы ты отнесла ее в Ланкастер. Там есть ювелир по фамилии Харрис, живет он как раз под стенами замка. Скажи ему, что ты нашла ее на берегу, но один джентльмен заверил тебя, будто стоит она дорого, и потому ты продашь ее только в том случае, если дадут настоящую цену. Возьми за нее никак не меньше двенадцати гиней, но наотрез отказывайся, если станут торговаться: она и без того стоит вдвое дороже.

Он вручил цепочку женщине и поднялся:

— А теперь, Энн Тайсон, веди меня в свою хижину.

Сначала она тщательно засыпала песком затухающий костер, а затем направилась через дюны, прямиком к приземистой лачуге под торфяной крышей. Хоуп взглянул на домишко и улыбнулся:

— Если у тебя найдется широкая лопата, то я схожу и нарежу тебе несколько пластов торфа для твоей крыши, Энн. В этом году зима может оказаться очень суровой. А потом ты могла бы научить меня, как собирать самые лучшие креветки, и тогда бы я помогал тебе. — Он снял пальто. — Но сначала нам надо бы разжечь огонь, просушить это… — Он взглянул на свои некогда горделиво сверкавшие чистотой ботфорты, восхитительные кисточки истрепались и испачкались. — И для этого… позволь, я нарублю немного дров… я имею в виду, что не хотел бы тебя слишком сильно обременять.

Он останется здесь, с ней до тех пор, пока ищейки окончательно не собьются со следа.

Первые пару дней она была готова к тому, что он в любой момент может сорваться и уйти. Она так и не могла поверить, что он каким-то непостижимым образом оказался в тяжелом положении и счастье отвернулось от него. И все же, несмотря на ее тревоги, он остался у нее на неделю, а затем еще на несколько дней, старательно помогая ей и так же старательно скрываясь от посторонних глаз. Все долгие осенние вечера он проводил в своем углу, покуривая трубку. Из той суммы, что выручила за золотую цепочку, она купила ему табак, две рубахи из домотканого материала, простое пальто, пару крепких еще башмаков. К тому же она починила и начистила его ботфорты почти до прежнего блеска, да еще, как сумела, почистила и заштопала его модное зеленое пальто. Временами он пускался в долгие монологи, рассказывая о своих путешествиях и собственной семье, которая хоть и восходила к королям, но родословной не имела, о своих попранных правах и заносчивой знати, растоптавшей все его попытки восстановить утраченное наследие. Однажды, в особенно мрачном и меланхолическом состоянии духа, он поведал, что чувствует себя настолько же чужим и одиноким в этом враждебном мире, насколько чужд этому миру камень на берегу морском, что его жена отказалась последовать за ним, что друг его предал и Господь так и не ответил на все его молитвы.

Он ни разу не сделал попыток заигрывать с Энн, хотя время от времени он скромно целовал ее в щеку.

— Звуки моря удерживают тебя здесь, не правда ли? — сказал он однажды. — Послушай.

И Энн прислушалась, словно впервые услышав могучее дыхание океанских приливов и отливов за дверью собственной лачуги.

Мисс д'Арси и миссис Мур прибыли в гостиницу «Рыбка» незадолго до полудня во вторник, двадцать второго октября. Дэн, исполнявший самые разные обязанности в «Голове королевы», привез их в коляске, которую мистер Вуд до этого купил для себя и своей жены, однако же частенько одалживал ее для поездок собственным постояльцам. Октябрьский день был в самом разгаре, листва пестрела коричневым, желтым, но по-прежнему держалась на ветвях, создавая изумительное осеннее полотно, на что Амариллис не замедлила обратить внимание миссис Мур.

Они убедили полковника Мура не сопровождать их, ведь лишь в его отсутствие они могли с успехом осуществить то легкомысленное предприятие, какое задумали. С тех пор как Хоуп сбежал от блюстителей закона, полковник Мур опекал их обеих с таким рвением, будто обе они были несмышлеными детьми. Он ни в коей мере не одобрял теперешней их поездки, однако же Амариллис после двух недель потрясения и покорного заточения в четырех стенах стала вновь заявлять о своих правах. Сам же полковник нашел иные причины отпустить их в такое путешествие (естественно, под надзором Дэна): погода в этом году стояла на редкость ясная и устойчивая, и поездка в открытой коляске по свежему воздуху не могла принести его подопечной ничего, кроме пользы. Ему совсем не хотелось, чтобы печаль подрывала ее здоровье, а судья Хардинг заверял ее, что случившееся — всего лишь маленький неприятный эпизод в прекрасной и счастливой жизни.

Именно судья еще неделю назад, перед тем как отправиться на юг через Ланкастер, а затем по дороге на Честер в Брекон, порекомендовал дамам проводить больше времени на свежем воздухе.

Тогда-то мисс д'Арси и запланировала эту поездку. Она множество раз репетировала свою речь.

Обеих дам в гостиную провела Энни, внимание которой было, казалось, целиком поглощено кошкой.

— Что бы я ей ни говорила, она одно только и заладила «нееет» да «нееет». Ни за что не желает слушаться, ничего с ней поделать не могу.

Камин не топили, так что в комнате было весьма прохладно, и когда Мэри вошла, обе женщины стояли. Едва завидев мисс д'Арси, несчастная девушка почувствовала, что самообладание, которое она все эти дни сохраняла одним лишь усилием воли, покинуло ее.

— Мэри. — Амариллис протянула вперед руки и чуть подалась назад, словно бы всей своей позой выражая крайнее сочувствие. — Мэри… бедняжка Мэри. Что я еще могу сказать?