Приют героев - Генри Лайон Олди

Анри взяла указанную плиточку, выточенную из яшмы:

– Нас здесь много в гробах, черепов и костей,

Нам не надо молитв, мы не ждем новостей, —

Приходите почаще к нам в гости, живые,

Или ждите ночами незваных гостей…

Проследив за ходом мысли кушарца, отраженной в четверостишии, Анри поняла две вещи. Первое: она никогда не станет коллекционировать эпитафии. Второе: если Вечный Странник позволит благополучно вернуться в Реттию, она сразу же сходит на могилку к тетушке Эсфири. Просто так – посидит, принесет скромный букетик астр, расскажет последние сплетни…

– Я не спрашиваю вас, милочка, об итогах сегодняшних изысканий. Разглагольствовать ночью о работе, будучи наедине с прекрасной женщиной – верх дурного тона! Полагаю, Номочка тоже даст нашему беглому малефику как следует отдохнуть, а не замучит насмерть деловыми беседами. Но близнецы доложили, что работа с обособленной умброй не показала наличия скрытых пороков сердцевины…

– Нет, ваше чернокнижие. В первом приближении – не показала.

– Конечно, сейчас рано делать решающие выводы. Особенно в свете рассказанного вами: летаргия, путаница с именем… Чутье подсказывает мне, что без опытного семанта обойтись не удастся. У вас нет на примете семанта с высшей квалификацией? Надо бы глянуть назначение связей, а у нас с вами для семантического анализа слишком много маны…

На ум пришла встреча у Гаруспициума. Овал Небес, это случилось позавчера, а кажется, целую вечность тому назад! Состарившийся жрец гладил твоего лошака, подруга, а ты стояла и мучилась угрызениями совести.

– Есть, ваше чернокнижие. Лаций Умбрус, представитель Коллегиума Волхвования в Большом Гаруспициуме. Мой курсовой наставник в прошлом. Мы виделись на днях, и мэтр Умбрус сообщил, что его нынешний профиль – глобальная семантика.

– Лаций Потрошитель? – гроссмейстер поднял кубок, как если бы собирался возгласить здравицу в адрес жреца-наставника. – Он перебрался с кафедры в Гаруспициум? Помнится, в молодости он дивно умел разделывать не только говядину… Я искренне завидовал твердости его руки! А ножи!.. Знаете, он великолепно точил ножи! Это мысль: привлечь Лация…

Эфраим вдруг загрустил без видимой причины. Сдвинул ночной колпак на лоб, ткнулся подбородком в край кубка. Потянул носом, вдыхая винные испарения, и оглушительно чихнул.

– Здравия желаю, ваше чернокнижие!

– Ах, оставьте! Какое здравие в мои лета? Возраст, дражайшая сударыня, возраст. Беспощадная штука. Так и лезет на язык: раньше, мол, и травка была зеленее, и солнышко жарче, и гробы нараспашку. В дни своей бурной юности я знавал… м-м… великого семанта. Величайшего! И что самое удивительное, этот… э-э… человек был самоучкой. Ах, где мой давно утраченный пыл?! Я буквально молился на Хендрика Землича…

Анри показалось, что она ослышалась.

– Вы говорите о Хендрике Високосном? Магистре Ордена Зари?!

– Милочка, вы слышали о нем? Поражен вашей эрудицией. Да, я говорю о… м-м… об этом человеке. Теперь вы сочтете меня ожившей мумией? руинами прошлого? Увы, я застал лишь последние годы магистра, незадолго до его… м-м… злополучного падения с балкона…

От выпитого или от усталости, но гросс чуть ли не всякий раз запинался перед упоминанием Хендрика Землича. Словно на язык подворачивалось неправильное, несоответствующее моменту слово, и приходилось сперва сплевывать обузу, затем подбирать слово верное, достойное произнесения вслух, и лишь после – озвучивать находку.

– Мой отец служил при дворе герцога Губерта, пятого из рода д'Эстремьеров. Бруно Клофелинг, личный маг-духовник его высочества. Губерт любил общество духов: совещания усопших военачальников, турниры чревовещателей древности… Особенно герцог обожал конкурсы красоты с участием знаменитых куртизанок. Перед началом конкурса неизменно исполнялась оратория Франсуа Школяра «Увы, где прошлогодний снег!». Короче, духовник Бруно был в фаворе. А поскольку в нашей семье бытовала традиция передачи знаний от отца к сыну… Я, безусый юнец, сопутствовал родителю везде. Это смешно, но Фросей меня впервые прозвал герцог. Я не слишком утомил вас мемуарами?

– Ничуть! Я вся внимание!

– Так вот, магистр… э-э… магистр Хендрик числился вторым любимцем его высочества и ни в чем не знал отказа. Говоря «вторым», я имею в виду лишь время: мой отец был приближен к герцогу раньше, нежели… м-м.. Хендрик. Но если взять мерой любовь герцога, Бруно Клофелинг вчистую проигрывал это соревнование. Современники диву давались, видя, как Губерт осыпает дарами безвестного идеалиста, отставную крысу архивов: дворянство, майорат, плащ магистра, учреждение особой подати… Особенно возмущалась ее высочество, герцогиня Флора. Женщина властная и, чего греха таить, катастрофически скупая, она не претендовала на сердце супруга, но речь-то шла о кошельке! Расточительство герцога приводило ее в бешенство. Казна д'Эстремьеров оставляла желать лучшего, а тут сплошные расходы… Наскучив семейными скандалами, герцог большую часть досуга коротал в главной цитадели Майората, в обществе магистра, пренебрегая государственными заботами. Отца он брал с собой, а отец брал меня. Человек тонкой души, Губерт Внезапный тем не менее был лишен возможности постичь смысл идей… э-э… гения-самоучки, всю тонкость умозаключений, всю глубину погружений великого семанта в структуру личности. Да-да, сударыня, Хендрик Високосный интересовался «спутниками» задолго до чурихских изысканий! Вы спросите, почему аристократу не наскучило общество ученых… э-э… мужей? Ответ прост: герцог внимал магистру, как человек, внезапно открывший для себя сам факт существования мира, отличного от повседневности. О, аромат «terra incognita» сведет с ума кого угодно! Были и другие обстоятельства, но мне бы не хотелось о них вспоминать, тем более ночью…

– Почему?

– Считайте это прихотью сентиментального старика…

* * *

– …Барон! Вы знали и молчали?!

– Предполагал. Если бы я знал и молчал, вы бы, граф, имели полное право вызвать меня на дуэль и опозорить хоть сто раз подряд. Но зря обнадеживать, чтобы после ввергнуть в еще более глубокую пучину горя, – сам того не замечая, фон Шмуц заговорил любимым балладным слогом, ибо момент располагал, – бесчестно и подло. Впрочем, мои умозаключения, как обычно, блестяще подтвердились!

Горделиво подбоченясь, обер-квизитор вертелся в седле, раскланиваясь на манер оперного тенора-любовника. Вспоминал, как, оставив цирюльню, он явился на место происшествия и разглядывал издали «Приют героев». Еще тогда первое впечатление подсказывало: гостиница ни капельки не похожа на сцену трагедии. Ай да Конрад, ай да гений сыска! Трагедия обернулась драмой, а там и фарсом. Первые ощущения, какими бы нелепыми они ни казались, в финале белеют парусом на горизонте… Четыре кита, всплыв из вод следствия, били хвостами, пускали фонтаны и подставляли спины под блестящее, целиком оправдавшееся умозаключение. Что обнаружилось после обыска в номерах гостиницы?

У Джеймса Ривердейла – слишком дешевое оружие.