Поводыри на распутье - Вадим Панов

– …храмовник на Таганке. Черенки хотели дом спалить, а оттуда прятки. Восьмерых положили!

– А безы?

– Что они пряткам сделают? С Мутабором даже Мертвый не связывается…

– …афишу сорвали. Так их канторщики отметелили…

– И правильно – нечего карнавалу мешать…

Именно к этой теме – к Балу Королевы Осени – сводились в конечном итоге болотные разговоры. Долгожданное событие затмило все. К Балу готовились владельцы заведений и безы, воры и проститутки, попрошайки и законопослушные граждане. Прихорашивались и завозили спиртное, чистили оружие и проводили последние репетиции шоу-программ, облизывались в предвкушении и принимали таблетки от головной боли.

Карнавал длился два дня и три ночи, но самыми значимыми считались открытие и заключительный Бал, первая и последняя ночи, собирающие максимальное количество участников.

– Приходите в «Кобру и Гадюку»! Только у нас…

– Бесплатные закуски всю ночь!

– Лучшие девочки и мальчики!

– Самая надежная охрана!

Реклама лезла отовсюду. Визжала из уличных мониторов и ласково нашептывала в «балалайку», пестрела на стенах и лезла в руки яркими буклетами. Чума беспорядков ушла, не могла не уйти: срыв карнавала Кауфману бы не простили. Пришло время пира.

– Знаменитые танцоры ушу из Пекина!

– Самый богатый выбор разрешенных наркотиков!

– Новейшие трансеры-проститутки! Премьерный выход! Девственницы!!

Секс и шоу, алкоголь и химия. Снова секс. Во время Бала становились доступными богатые каперские метелки, чистенькие и умелые. В водовороте карнавала, в мельтешении масок… В любом углу, не стесняясь посторонних глаз. Или на виду, под хохот мимолетных приятелей, обливающих вас вином…

Пир после чумы.

Пир вместо чумы.

«Даже в независимых Анклавах, где жизнь сковывают минимум запретов и правил, приходится вводить праздники абсолютной свободы. Дни, когда забываются сословные различия…»

Окружающий мир наконец-то пробил оборону Урзака, мрачная сосредоточенность уступила место мыслям, не относящимся к делам. Банум даже шаг замедлил.

«Отрешаясь от запретов, они превращаются в животных или прикасаются к мечте? Попадают в Эдем, где все равны и свободны…»

Любая Традиция несет комплекс запретов, ограничивающих свободу адептов. Во благо? Безусловно. Но что есть карнавал? Способ выпустить пар или Истина, весело хихикающая в безумных ночах и намекающая ревнителям Традиций, что там, за чертой, их игры и запреты не имеют смысла?

Мысли посторонние… Не запретные – для Урзака давно уже не существовало запретов, – просто посторонние. Но любопытные. Было бы интересно поразмышлять над ситуацией, сидя у камина. Почитать, что писали на эту тему теоретики различных Традиций, сравнить.

А вслед за мыслями нахлынули чувства. Мир вокруг неожиданно перестал быть потоком сухой информации. Обрел душу. И она посмотрела на Урзака блестящими глазами идущих навстречу девчонок, звоном разбившегося где-то стекла, запахом жарящихся лепешек. И Банум остановился, удивленный столь неожиданно накатившими ощущениями, медленно отошел к стене, не желая стоять на пути потока пешеходов, огляделся…

И понял, что послужило толчком к столь странному состоянию.

Сухаревка.

Нигде больше, ни в одном другом Анклаве, Урзаку не доводилось видеть подобной улицы.

В самом центре плотно заселенной территории, но одноуровневая. Дома многоэтажные, но ни пешеходных дорожек, ни бетонных ярусов мостовых над ней нет. Привычный гомон, обыденный шум, тысячи людей… И взгляд спотыкается на сосредоточенно работающем чеканщике. Результаты его труда выставлены тут же: подносы, кувшины, кубки. А рядом другая посуда – глиняная, расписана яркими птицами, словно сошедшими со страниц детских сказок. И свистулька. Тоже глиняная. Урзак не удержался – подошел, взял в руку. Как сомнамбула подошел, с трудом контролируя себя. Тихонько дунул.

Настоящая.

Вот деревянные куклы, марионетки, истории приключений которых дети придумывают сами. А вот тряпичные. Такие неуклюжие на фоне штампованных на конвейере пластмассовых красавиц и такие теплые, мягкие. Не авторские работы для верхолазов – Банум понял это по ценам, – игрушки, хранящие тепло человеческих рук, которые мог купить любой обитатель Болота.

Здесь шили одежду и обувь. Делали ковры. Украшения. Безделушки. Играли уличные музыканты, не на электронных пианолах, пронзающих толпу не хуже очереди из «дрели», а на настоящих, казалось давно забытых инструментах. Урзак услышал домру. Но не подошел – хватило свистульки. Хватило, чтобы понять, в каком необычном месте он оказался.

Заурядные лавки и магазины, предлагающие программы и гаджеты всех мастей, органично вписывались в Сухаревку, не нарушая ее нереальный облик.

Прошлое соединилось с будущим. Не исчезло под натиском прогресса, не отступило, а мирно уживалось с ним, способное предложить бесценные для современного мира вещи: душу и память.

«И именно здесь живет Патриция Грязнова. – Урзак сумел совладать с эмоциями. Взял себя в руки. Вернулся к делам. – Случайность? Какая, к чертовой матери, случайность?!»

Улица прошлого не могла возникнуть сама. Чувствовалась чья-то рука. Чувствовалась воля, запретившая строительство многоуровневых мостовых и высотных башен. Кто-то хочет жить в Анклаве, но не терпит архитектуру мегаполиса. И Банум догадывался, кто это может быть.

Но при этом не ощущал присутствия врага.

«Ты силен… Тем лучше. Пришло время взглянуть на твое логово…»

Особняк антиквара Грязнова должен был появиться вот-вот, через пару домов. Урзак решительно двинулся вперед, сделал несколько шагов, и…

Два потрясения подряд?!

Первый этаж следующего дома занимало заведение, вполне уместное для Сухаревки: «Салон Мамаши Даши. Предсказание будущего и коррекция судьбы». На тротуаре перед витриной заведения установлен полосатый тент, в тени которого сидела полная женщина в цветастом платье и идиотской шляпке с лентой и бумажными цветами.

Женщина увлеченно таращилась в экран коммуникатора – судя по всему, переживала совместно с героями романтического сериала очередную трагедию, потягивала лимонад и жевала печенье. Почувствовав пристальный взгляд Хасима, женщина подняла голову и огляделась. Цветы и ленты пришли в движение.

Но Урзак опередил толстую предсказательницу буквально на секунду. Метнулся за угол и прижался спиной к стене, судорожно сжимая и разжимая кулаки. Сердце его билось часто-часто – казалось, готовится вырваться наружу. Глаза широко раскрылись, взгляд остановился, ни искорки мысли, только оторопь, только изумление. Банум шевелил губами, и если кто-нибудь смог бы разобрать тихий шепот, то услыхал бы: