Ведущий в погибель - Надежда Попова

Вдох на четыре шага – задержка – на четыре шага выдох; снова вдох, задержка, снова выдох…

Дыхание – средоточие жизни…

Последний глоток – жизнь… Последний вздох…

В человеке есть его собственная сила…

Вдох на четыре шага – задержка – на четыре шага выдох; снова вдох, задержка, снова выдох…

В человеке есть сила…

Дыхание – средоточие жизни…

Последний вздох… дает силу, какую не получить иначе…

Вдох на четыре… на четыре шага выдох; вдох, задержка, выдох…

Ave, Maria, gratia plena…

Дыхание – средоточие жизни…

В самом человеке есть его собственная сила, которую надо лишь пробудить…

Вдох… Остановиться…

Выдох…

Озарение сегодня не пришло – четыре часа, проведенные под стенами Ульма, пролетели незамеченными лишь из-за одолевающих его раздумий об увиденном и услышанном. Вопреки логике, рассказ стрига взволновал Курта куда меньше, чем озвученный им же итог: неуравновешенность фон Вегерхофа этой ночью стоила следствию многих недель усилий и на корню загубила великолепнейшую возможность подобраться к вероятным преступникам так близко, как только это было возможно.

На встречу с Адельхайдой Курт направился в одиночестве; фон Вегерхоф аргументировал подобную необходимость соображениями безопасности, хотя он был уверен, что стриг попросту не в состоянии собраться для перемещения по улицам – даже этот организм явно не мог переварить такое количество виноградного производного безнаказанно. А кроме того, вероятно, тот не желал лично сообщать столь уважаемой им сослуживице о своем срыве.

Адельхайда выслушала повествование о событиях прошедшей ночи молча, поджав губы, лишь по завершении рассказа тяжко вздохнув: «Ох, Александер; сукин ты сын…». «Не нам его судить, – отозвался Курт, раздражаясь на то, что и сам едва сдерживался, дабы не высказать нечто схожее, но не в силах преодолеть желания возразить ей хоть в чем-то. – Не нам судить и тем паче – винить». «А, – отозвалась она с невеселой усмешкой. – Стало быть, он перед вами разоткровенничался?.. Бог с ним; быть может, у меня сложится лучше. Кусать локти – бессмысленное занятие».

От Адельхайды, заглянув в гостиницу, дабы переодеться, Курт направился к воротам; откровенно говоря, на беготню сегодня никакого настроя не было, и он надеялся, что завести разговор со стражами удастся прежде, чем он покинет город. Однако подле ворот обнаружилась внушительная пробка из четырех повозок, крытых кожей, вокруг которых стражи суетились, заглядывая под покровы и споря с хозяином ввозимого, у какового, судя по услышанным обрывкам фраз, было что-то не в порядке с требуемыми документами. Майстера инквизитора, прошедшего мимо, попросту никто не заметил. Возвращаясь, Курт придержал шаг, посторонившись при входе и пропустив дребезжащую старую телегу, едва ползущую, а потому давшую привратным стражам время хорошенько его разглядеть. На приветствия, нестройные и какие-то настороженные, он отозвался с подчеркнутым дружелюбием, приостановившись и поинтересовавшись традиционным «как служба?». Ответы были столь же многогласны и разрозненны, однако никакой враждебности, почудившейся ему вначале, в них не прозвучало.

– А Бамбергер нынче снова на улицах, бедолага? – уточнил Курт, бросив взгляд вокруг себя. – Или время отдыха?

– Бамбергер теперь долго будет отдыхать… – проронил один из солдат, и он нахмурился:

– Не понял.

– Знаете, майстер Гессе… – начал страж и, оглянувшись на сослуживцев, понизил голос: – Прошу прощения, майстер Гессе, не отойдете ли со мной вон туда? Не поймите неверно, но не хочу, чтобы видели, как я говорю с вами; дело не в вас, – поспешно уточнил тот, – я вам все объясню, но – не тут. Дело нешуточное, правда.

– Разумеется, – не медля, отозвался Курт, и страж стремительно развернулся, зашагав в сторону все тех же бочек, пройдя мимо них и завернув за округлый бок привратной башни.

– Мы с Бамбергером вчера говорили, майстер Гессе, – начал страж без предисловий, озираясь и понизив голос. – Он нам сказал, о чем вы с ним тут… ну, что штриг на кладбище был ненастоящий…

– Было такое, – согласился Курт, и тот поспешно закивал:

– Вот-вот… Потом он еще сказал, что вы, вообще, ничего себе так для инквизитора, что все понимаете, ну, и я решил, что с вами могу поговорить. То есть, вчера не собирался, а сегодня надо. Знаете, Бамбергер вчера сказал, что он видел штрига или, может, нет, в общем, что-то похожее на штрига – видел возле трактира, и что ночью хочет пойти туда. И пошел. У него не смена была, а он все равно вышел. Звал с собой, но мы… – страж замялся, на мгновение потупившись и тут же вскинув голову. – Не поймите превратно, мы не трусы, но… У меня, к примеру, тут семья. Ему хорошо шею подставлять, а кто будет кормить моих детей, когда мне эту самую шею набок повернут?..

– Понимаю, – подбодрил он коротко. – И что же?

– Мы его утром нашли, – договорил солдат уже почти шепотом. – Как раз неподалеку от того самого трактира – нашли со свернутой шеей. Только… Только, кроме этого, майстер Гессе – укус. Две дырочки, знаете, напротив вены. И кровь рядом. В этого кровососа, видно, больше не полезло, и он, как насосался, попросту сломал Бамбергеру шею.