Ястреб халифа - Ксения Медведевич

Дворец халифа, тот же вечер

Запахнув поплотнее стеганую фуфайку, начальник тайной стражи Исхак ибн Худайр посмотрел на чернильное непроглядное небо. Холодало, хотя в комнату, расположенную на последнем ярусе дома над садом Линдарахи, вечерний ветер не залетал. Огромный тополь за окном трепетал вывернутыми наизнанку серебристо-серыми листочками.

Вазир вытянул шею и, рискуя вывалиться наружу, снова глянул через широченный подоконник мирадора. На этот раз Всевышний вознаградил его усилия – внизу, мимо стриженых кустов самшитов, плелся нерегиль.

– О самийа!

Тарик поднял голову и остановился.

– Я прошу тебя подняться ко мне, – тихо-тихо проговорил Исхак.

Он был уверен, что Тарик его прекрасно расслышит.

Пожав плечами, нерегиль свернул с дорожки и побрел к дверям дома.

Исхак вздохнул: крики эмира верующих, отраженные широким зеркалом пруда перед Охотничьим домиком, разнеслись по всему дворцу. Теперь о том, что самийа впал в немилость, знали даже подавальщики полотенец при кухне.

Исхак снова вздохнул: покойный халиф, отец Аммара, восемь лет назад велел выволочь его, Исхака, за ногу из зала приемов. Незадолго до этого халиф приказал отрубить обе руки главному вазиру, старому Мервазу, – в ведомстве хараджа[62]на того насчитали долг в пять миллионов дирхам. Однако на следующий день Мерваз велел привязать обе отрубленные руки к локтям и явился в диван, сказав: «Повелитель верующих подверг меня справедливому наказанию, но не сместил с должности. Я здесь, чтобы служить ему». Халиф распорядился отвести его домой. И милостиво прислал палача туда – старого Мерваза обезглавили во дворе, а не на помосте на базарной площади.

Так вот, когда вооруженные гулямы выволокли Исхака, он думал, что не переживет следующей ночи. Но халиф, да благословит его Всевышний, велел всего лишь заковать его и отвести в тюрьму. Там Исхак и провел следующие пять лет – пока на трон не сел Аммар. Мальчик – да благословит его Всевышний и умножит его дни – обошелся с ним как нельзя лучше: велел освободить и вернул конфискованное имущество. Молодой халиф, шептались в переходах дворца, нравом подобен ласковому котенку – слишком мягок. С нами, ашшаритами, так нельзя.

Вот почему Исхак ибн Худайр полагал, что и на этот раз для нерегиля все ограничится криками. А зря, сказал он себе. Если Аммар ибн Амир хотел утвердить свою власть над существом из Сумерек, он должен был возложить на шею самийа тяжелую руку – и не позволять нерегилю вести себя строптиво и непочтительно. Пара лет в тюрьме сумеречнику бы не повредила – так шептались в переходах дворца. Сам ибн Худайр тоже полагал, что мягкое вразумляющее наказание нерегилю только пошло бы на пользу. Долг халифа – смирять подданных, а полководцу нельзя давать много воли: даже если он верен престолу и соблюдает этикет, ему необходимо напоминать о хрупкости и мимолетности жизни.

Халиф Умар за гораздо меньшее велел заключить в тюрьму великого Афшина. А ведь тот разбил киданей, смирил и низвел до корней травы бродячих сумеречников побережья, подавил восстание в Фарсе – не зря халиф провозгласил его Опорой Престола и наградил усыпанным драгоценностями таджем[63]. Но обвинение в измене вере пришлось как нельзя кстати – и Афшин умер в тюрьме голодной смертью.

А тут – заносчивое свирепое существо следовало научить истинам аш-Шарийа: как в небе есть лишь одно солнце, так на престоле сидит лишь один властитель. И всякий, допущенный пред его лицо, должен быть счастлив, что ему позволяется целовать землю в пяти локтях от трона или правую руку под рукавом. Годик в Алой башне – за такое назидание никто не упрекнет в жестокости. А Тарик поймет, какую честь ему оказывали, позволяя не только сидеть в присутствии повелителя – такова изначальная привилегия главнокомандующего, – но и избавляя от справедливого наказания палками за наглость и фамильярность в обращении к эмиру верующих.

– Приветствую тебя, о Исхак. – Нерегиль меж тем показался на пороге.

С удивлением оглядевшись – Тарику еще не приходилось бывать в комнате Сабита, Исхакова вольноотпущенника, – нерегиль прошел по пыльному ковру и сел на продавленную подушку.

Сабит служил в ас-Сурайа в ранге старшего подавальщика сладостей. Скупой изразцовый фриз опоясывал стены, решетки дверей рассыпались многоугольниками узоров – в остальном же его жилище оставалось бедным и скудным, как жилище всякого слуги. Сам Сабит, в ужасе подобравшийся при виде сказочного нелюдя, сидел со своими сыновьями у стены. Угол комнаты отгораживала пестрая тканая занавеска – за ней слышался шепот женщин: матери Сабита, его жены, троих дочек и молоденькой рабыни. Рабыню – полненькую сдобную девушку – слуге подарил Исхак. Сабит был преданным и смелым человеком – и не раз рисковал жизнью, доставляя сведения о жизни обитателей халифской резиденции. Рахат-лукум, пахлаву и засахаренные орехи приносили и в комнаты халифа, и в дом главного вазира, и – самое главное – в харим.

– Я знаю о твоей опале, – сухо кивнул начальник тайной стражи.

С попавшим в немилость не позволялось разговаривать с прежней сердечностью. Исхак и так рисковал многим, позвав сумеречника в эту комнату.

Нерегиль лишь пожал плечами.

– Аммар ибн Амир – мягкий и милосердный повелитель, – ибн Худайр решил все же утешить командующего. – Когда Исмаил ибн Аббад прочел ему касыду на «ба» и сказал вот такие беспримерные в своей наглости строки:

Ты сомкнул крылья над таглибитами,

И таглибиты навсегда побеждены (туглаб).[64]

Аммар ибн Амир всего лишь воскликнул: «Хватит, ради Всевышнего!» – и за этим не воспоследовало никакого наказания.

Тарик сморгнул и явно ничего не понял. Ибн Худайр терпеливо объяснил:

– Глупый стихоплет произнес перед лицом повелителя верующих слово туглаб – поражение. Это дурное предзнаменование.

– Действительно, – тихо откликнулся Тарик, не сводя внимательного взгляда с вазира и не меняя бесстрастного выражения лица.

– Но к делу, – кивнул Исхак ибн Худайр и взмахнул руками, откидывая рукава роскошной фараджийи.

Золотые, с лазуритовой инкрустацией пуговицы, застегивавшие его длинное одеяние от широкого парчового ворота до середины внушительного живота, растопырились в петлях – с каждым годом ибн Худайр прибавлял и весе, и в обхвате.