Рыжие псы войны - Эльдар Сафин

Айн тяжело и медленно встал, дернул на себя двери — створки легко разошлись. Стараясь не наступать на мертвых, хлюпая кожаными сапогами по лужам крови, парень дошел до отца.

Тот и впрямь уже оставил мир живых, вручив свою душу богам.

Как-то так получилось, что и после смерти он оставался стоящим на коленях, в некоем равновесии, с умиротворенным выражением лица — несмотря на жуткую, дичайшую боль в последние мгновения жизни.

Айн аккуратно высвободил рукоять мифрильного меча из отцовских рук и вынул клинок. Тело мягко завалилось на бок. Встав на колени рядом с отцом, поднес острие к своей груди так, чтобы лезвие прошло четко между ребрами.

Он точно не смог бы распороть себе живот, это требовало гигантской выдержки и сил, поэтому рассчитывал убить себя одним ударом — в сердце.

Меч, обагренный за долгие годы в крови сотен врагов — и за последний день в крови сотен друзей, — ждал словно бы с нетерпением. Айн знал, что надо только сделать одно короткое движение, бритвенно острый клинок довершит начатое.

Но он не мог.

Вокруг лежали мертвые женщины, мертвые старики и дети — все те, кого он видел каждый день, с кем общался, играл, кого опасался или на кого не вращал внимания. Все они сумели умереть. Так почему же Айн не может?

— Это просто, — прошептал он. — Одно движение. Я справлюсь.

Однако долгие мгновения сменяли друг друга, мертвые глаза военачальника укоряющее смотрели на сына, и в голове у Айна начали шевелиться мысли о том, что не стоит убивать себя. И он прогнал их, не желая превращаться в труса, в безродного предателя, в гнусного, ничтожного человека.

— Я отомщу за вас, — произнес Айн, оглядывая залу. — Я запомню каждого из вас и отомщу. Я убью тех, кто отдавал приказы. Уничтожу Орду. Перед лицом Дегеррая и Светлого Владыки клянусь — я не успокоюсь до тех пор, пока не исполню клятву!

Айн пошел по рядам, повторяя путь своего отца.

Он оглядывал тела погибших, запоминая каждого из них, впечатывая в память раскинутые руки и искаженные лица, окровавленные одежды и неестественно изогнутые тела. Некоторых он помнил живыми: кухарки и старые слуги, поварята и служанки, пажи.

В аккуратном старике он с удивлением узнал главного трубочиста — сам он давно уже не чистил трубы и камины, а командовал десятком стройных юношей.

Ему молва приписывала знание черной магии и немыслимое богатство, а среди детей высшей доблестью считалось сделать главному трубочисту какую-нибудь пакость так, чтобы их не поймали.

Один из немногих случаев, когда отец высек сына, случился как раз после того, как Айн заклинил дверь в каморке старика. Тот половину дня просидел там, хрипло выкрикивая призывы о помощи, на которые пробегавшие мимо слуги только трусливо жались по стенам.

Отец объяснил сыну, что есть умения, за которыми изначально идет дурная слава. Чистка труб и кантон — в их числе, и старик никому и никогда не делал дурного, чего не скажешь о тех, кто считает развлечением издеваться над ним.

Многие из тех, кто лежал сейчас в лужах крови, были Айну хорошо знакомы.

Он видел их раньше почти всех, многих знал по имени, с кем-то общался.

Мгновения перетекали в вечность, вечность распадалась мгновениями — парень не был уверен, что осмотрел всех, но начиная с какого-то его шага каждое следующее тело было похоже на предыдущее. Лица мертвецов стали одним, и то навечно отпечаталось в воображении Айна.

Они жаждали отмщения.

Анн стоял, пошатываясь, около трупа отца, когда витражное окно разлетелось тысячью осколков, среди которых на шлифованный камень пола упал булыжник. И сразу во дворец ворвались звуки — снаружи орали и стенали, командовали и пререкались, лязгали оружием и гоготали.

Орда пришла в сердце умирающей Империи.

Айн понимал слова ворвавшихся в залу — они говорили на варварском наречии.

Среди приятелей сына полководца имелся мальчишка, сын вождя большого племени, взятый Империей в заложники, и отец заставил парня выучить чужую речь. Выговор у этих варваров был непривычным, но уловить, о чем идет речь, он мог спокойно.