Дурная кровь - Даха Тараторина

Море и правда оказалось бесконечно прекрасным. Первые дни Верд мог часами смотреть на идеально ровный горизонт, любоваться пеной под кормой, белоснежной, как волосы Таллы.

Волн, размером с дом, а то и с два дома, как обещал наёмник, они пока не встречали. Да и, если верить вечно сонному капитану, изредка высовывающемуся из каюты с явным отвращением, это к лучшему. Оно и без волн красиво. Солоно, свежо… Только уши вечно болят от ветра, ну да привыкаешь. На манер матросов, Верд повязал платок на голову, и этого хватало. Зимой, наверное, такой ветер мгновенно выдул бы все лёгкие, и помышлять о морском путешествии тут же расхотелось бы, а сейчас, по жаре, мелкие брызги и липкая от соли кожа только в радость.

Он сидел в тени мачты, спрятавшись от ошалело пялящегося на одинокий корабль солнца, подогнув под себя одну ногу, и… вязал носки.

— Опять петлю упустил, — приоткрыл глаз устроившийся рядом Санни, лениво чавкающий яблоком. Метко запустил огрызок через борт, мизинцем ткнул в нитку и сладко зевнул.

Верд застонал: чтобы добраться до петли, предстояло распустить четыре ряда, которые он мучал последний час.

— А раньше сказать не мог?!

— Раньше я занят был.

— Чем?!

— Продумывал проповедь на вечер. О щедрости и умении делиться с ближними самым дорогим.

— Да не дадут они тебе больше эля! — пихнул друга наёмник свободной ногой. — А начнёшь опять звать себя наместником Богов на земле, ещё и за борт выкинут, чтоб проверить, пойдёшь ли по воде!

— А и пойду! — с готовностью подтвердил служитель. — За эль — ещё и спляшу!

— Я раньше вязать научусь, — буркнул Верд, хмуро распуская труд бессонных ночей.

— Ну за язык-то тебя никто не тянул. Дурная мечом орудует? Орудует. Значит, проспорил.

— Не мужицкое это дело…

— Тогда не вяжи, — легко согласился Санни. — А ежели делать больше нечего, иди спроси…

Служитель не успел сунуть руку в оттопыренный карман, а Верд уже торопливо прихлопнул его по ладони и воровато заозирался: не подглядел ли кто?

— Потом… — и без того смуглый, у моря он рисковал стать и вовсе антрацитовым, однако всё одно заметно покраснел. — Вот вязать научусь для начала…

— Эдак ты ещё полгода учиться будешь, — хмыкнул Санни, но руку вновь подложил под затылок. — Помяни моё слово, скоро поздно будет.

Наёмник забеспокоился, зыркнул на висящую на борту Таллу, пробурчал что-то невразумительное и снова низко склонился над вязанием. Санни мерзко захихикал: не так много способов смутить друга он знал, так что этим пользовался с завидной частотой, а спёртое некогда у Врана кольцо с синим, как глаза Таллы, сапфиром и вовсе не вынимал из кармана.

— Эй, Талла! Талла! — окликнул он девушку. — Яблочко будешь?

Девушка молча, не оборачиваясь, показала ему средний палец. Море, конечно, встретило её безмерной романтикой, ветром, теплом и свободой, но никто не предупредил, что в комплекте шли невыносимая вонь тухлой рыбы, которая почему-то не мешала никому, кроме неё, качка, потные полуголые моряки и шваргов эль!

Она в очередной раз склонилась над бортом, прощаясь с остатками того яблочка, которое «да ладно, усвоится как-нибудь» ещё утром, вытерла потный лоб, убирая под узкую повязку мешающиеся короткие волосы, и безнадёжно уставилась на палящее солнце, стараясь не обращать внимания сначала на негромко переругивающихся спутников, а теперь на мнущегося позади Верда.

Вот же мужик мужикастый! Вообще не до него сейчас!

Талла снова склонилась над бортом.