Ведущий в погибель - Надежда Попова

Утра Курт едва дождался – так долго, так невыносимо медленно рассвет не наступал еще, кажется, никогда; ночь все тянулась, все никак не желала расходиться мгла, никак не хотело выползать из-за горизонта, озаряя крыши домов, ленивое весеннее солнце. К дому фон Вегерхофа он подошел так же неспешно, придерживая шаг, чтобы не бежать, и в дверь постучал спокойно, так, как делал это обыкновенно, приходя сюда лишь для того, чтобы скоротать время за очередной партией или пустыми разговорами. Как всегда, медлительно переступил порог, так же, как и обычно, прошел мимо молчаливого слуги и направился к комнате хозяина.

Фон Вегерхоф и сегодня сидел у стола – тоже так же, как и всегда, и, как всегда, стояла доска с застывшими на ней фигурами, вот только теперь она была сдвинута к самому краю, а все прочее пространство занимали несколько бутылок темного стекла – откупоренных и явно давно опустошенных.

– Проходи, – подбодрил стриг, не оборачиваясь, и широко повел рукой, указуя вперед. – Присаживайся.

Курт помедлил, прикрыв за собою дверь, и прошел к столу, оглядывая маленькую армию вместилищ истины.

– Угощайся, – предложил фон Вегерхоф, протянув ему вскрытую бутылку, и он, приняв пузатый сосуд, неуверенно усмехнулся:

– А стаканов тут не водится?.. Что сегодня за празднество у Александера фон Все равно-как – всенародный день отказа от манер?

Стриг не ответил, приложившись к горлышку – надолго и жадно; отняв его от губ, закрыл глаза и откинулся на высокую спинку стула, не ответив. Курт отставил бутылку на столешницу, присел напротив, глядя на хозяина дома придирчиво и настороженно. Повязки на шее уже не было, да и никаких следов ночного происшествия не было заметно вовсе, вот только лицо стрига казалось уже не бледным, а почти белым, и над заострившимися скулами лихорадочно, нездорово блестели прозрачные глаза.

– Знаешь, Александер, – проговорил Курт настоятельно, – сам не верю, что я это говорю, но – сдается мне, тебе надо бы выпить не этого… Что это тебя потянуло с утра?

– Набираюсь смелости, – нетвердо усмехнулся стриг, заглянув в горлышко, и одним глотком залил в себя остатки. – К сожалению, для этого мне необходимо больше, чем человеку.

– Не понял.

– Примите мои извинения, майстер инквизитор, – с подчеркнутой церемонностью проговорил фон Вегерхоф; потянувшись вперед, взял еще закупоренную бутылку и, выдернув пробку зубами, со смаком выплюнул ее далеко в сторону на пол. – Полагалось бы принести извинения вам обоим, однако сомневаюсь, что сегодня я доберусь до Адельхайды…

– Ты в порядке? – опасливо поинтересовался Курт, и тот усмехнулся, качнув головой:

– Нет. Я совсем не в порядке… Я порицал вас за профанство, обвинял тебя в том, что ты можешь завалить дело – и вчера завалил его сам. Просто взял и выбросил на помойку столько недель усилий. Злорадствуй, Гессе. Ты оказался прав – работать со мной невозможно.

– Завалом дела ты называешь то, что сумел отбиться от…

– Едва сумел, – оборвал фон Вегерхоф тихо. – От птенца. От ученика. От беззубого щенка.

– Не сказал бы, что он такой уж беззубый…

Стриг медленно поднял руку, коснувшись шеи, где этой ночью еще были следы от укуса, и болезненно поморщился.

– Да, – согласился фон Вегерхоф. – Все верно. Ты видел сам, что было.

– Видел? – переспросил Курт, передернувшись при воспоминании о двух тенях. – Шутишь, да? Я ничего не видел. Только финал – да и то…

– Финал, – повторил тот четко. – Конец. Так и было бы, если б не…

Фон Вегерхоф запнулся, попытавшись подобрать слова, помедлил, глядя на загроможденный стол, и, вздохнув, отставил бутылку в сторону, опершись о колени и опустив голову в ладони. Минута протянулась в тишине, за которой были слышны доносящиеся с улицы голоса и стук телег, топот копыт и чей-то смех…

– К обращению, – вдруг заговорил стриг тихо, распрямившись, но не глядя на собеседника, – приходят разными путями, но почти всегда – от отчаяния. Кто-то просто умирает и не хочет умирать. Кто-то разочаровывается в жизни, полной горестей и бедности. Или – напротив, заполоненной достатком и удовольствиями, которыми пресытился. Кто-то попросту не видит в ней смысла – в жизни, в такой, как она есть. Желает нового, таинственного, иного. Довольно редко обращение – результат случайности… У меня все было в жизни как надо. Я был доволен. Мои родители были прекрасные люди, моя жена была замечательной женщиной, у меня была масса прав и уйма свободы при совершенном минимуме обязанностей… Титул, ни к чему совершенно не обязывающий, достаток, красивая жена, а вскоре – ребенок… Я не хотел ничего менять. Мне нравилось то, что я имел.

Фон Вегерхоф умолк так же внезапно, отстраненно глядя в угол, и Курт молчал тоже, стараясь даже не дышать, как минувшей ночью на той темной улице.

– Я был тогда годом тебя младше, – продолжил стриг все так же тихо. – Не сказал бы, что я был волокитой, хотя и монашеским воздержанием никогда не отличался, но – мне вполне хватало собственной жены. Я ее действительно любил. Однако последние месяцы беременности и первые месяцы после… Я старался крепиться, но оказалось, что это для меня слишком. Тайком таскать в постель собственную прислугу, которая видит жену каждый день, смотрит ей в глаза, говорит с нею – это мне казалось чем-то оскорбительным и непристойным, поэтому я стал наведываться в город. Девицы легкого поведения меня тоже не устраивали. Я специализировался на приезжих красотках, – вскользь усмехнулся фон Вегерхоф, тут же проглотив ухмылку. – Это было непросто, но зато не оставляло в душе осадка. Они уезжали, и больше я их не встречал, я не знал их толком, они не знали меня, а главное – не знали моей жены. Я не относился к этому всерьез, да и не так уж часто это случалось… И вот однажды я увидел ее. Что-то было в ней – не такое, как в прочих, что-то отличное от всех, особенное, чего не было ни в ком, кто попадался мне до того вечера. О жене я забыл. Просто забыл – напрочь, вспомнив о ее существовании лишь утром. До тех пор я не мучился угрызениями совести; бывало неловко, когда, возвращаясь из города, целовал ее поутру – но не бывало совестно. Все это было чем-то несущественным, это не касалось ее, не касалось нас. А в то утро я понял, что происходит что-то не то, что-то неправильное. Недопустимое. Но все равно вернулся в ту же гостиницу снова – следующим вечером, и я снова провел там всю ночь целиком. Она сказала, что пробудет в городе четыре дня, и я решил – пусть так. Пусть все идет, как идет, а после она уедет и, что бы там ни было, все закончится…