Дань псам. Том 1 - Стивен Эриксон

В его скромной комнате не было сейчас никого, способного услышать эти мысли. Если честно, они все равно мало кого могли бы взволновать. Когда в рассказах одно великое деяние не следует за другим, слушатели начинают скучать и отвлекаться. Какая разница, что в легчайшем завихрении невидимой, но и невыдуманной реки скрываются великие тайны, если никому не достает сил, чтобы в нее нырнуть. Нет уж, проще… плыть по течению.

Хотя беспокоиться о судьбе всего лишь какой-то пары десятков юных тисте анди, подрастающих сейчас в Черном Коралле, усилие тоже пустое. Он не способен поделиться с ними мудростью, будь даже они расположены его слушать, а это далеко не так. Единственное достоинство старости в том, что тебе удалось выжить, но если перемены кончились, то и это достоинство быстро обесценивается.

Он вспоминал великую реку, глубоко загадочную в самом своем существовании. Дорссан Рил, в которую из сточных канав лилась грязная, разбавленная дождем кровь мертвых и умирающих. Реку, ревом возвещающую о своей реальности.

Некогда на свете жила женщина; да, наверное, он ее любил. Словно опущенную в прохладную воду руку, его тогда коснулось это пьянящее чувство, шепчущая в крови страсть, ради которой поэты готовы умереть, а кое-кто – убить самых близких. Он вспомнил сейчас, как увидел ее в последний раз, рядом с Дорссан Рилом, обезумевшую оттого, что Мать их покинула (таких было немало), – и ничего не узнал в ее взгляде. Обнаружил в знакомом, обожаемом лице отвратительную пустоту. Понял, что она ушла и никогда не вернется.

И я погрузил ее голову в воду, глядя, как застывшие, ничего не понимающие глаза расширились еще больше, переполнились слепым ужасом – и тогда разве не увидел я в них в тот последний миг внезапное просветление, внезапное…

Нет, это всего лишь кошмар. Ничего он такого не сделал, оказался для этого слишком труслив. Просто смотрел, как она уходит вместе с остальными раздавленными немыслимой потерей, отправляясь в безнадежное паломничество, фатальную попытку вновь Ее обрести. И что это был за поход! Когда рухнул, чтобы уже не подняться, последний из безумцев, цепочка трупов успела растянуться на многие лиги. Армия сумасшедших, бредущая в никуда.

Когда они ушли, Харканас почти опустел. Первое властвование Аномандра Рейка было над покинутыми домами, над палатами, где гуляло лишь эхо. Сколько еще других за ним последовало!

А нынешний покой, стало быть – всего лишь плывущий по течению обломок, не захваченный пока что стремниной, не успевший намокнуть настолько, чтобы исчезнуть из виду, сорванной с неба луной опуститься на илистое дно. Само собой, это ненадолго. Одно последнее предательство, и мир будет разрушен уже безвозвратно.

Прошлой ночью Коннест Силанн, направляясь в одну из кладовых на верхних этажах, наткнулся в коридоре на Сына Тьмы. Кто-то из людей, полагая, что оказывает тем самым уважение владыке, развесил по обеим стенам коридора старинные андийские гобелены. Здесь имелись виды Харканаса, и даже Дорссан Рил на одном из них – хотя, чтобы ее узнать, требовалось знакомство с местностью именно с этой точки, поскольку река здесь была лишь узким черным шрамом, следом кривого когтя, охватившего самое сердце города. Гобелены висели в беспорядке, вызванном невежеством, и каждый проход по коридору оборачивался шоком от сменяющих одна другую картин – словно воспоминаний, четких, но никак между собой не связанных.

Аномандр Рейк стоял перед одним из гобеленов, и глаза его были оттенка темного янтаря. Взгляд неподвижный, как у хищника, у льва, готового кинуться на добычу. На выцветшем гобелене среди кучи трупов возвышалась единственная фигура. Все наваленные рядом тела были поражены в спину. Ткач не пытался скрыть своего отношения к изображенному им персонажу, каждая нить словно сочилась ненавистью. Белокожий, с ониксовыми глазами, косицы потемневших от пота волос свисают веревками. Держа в каждой руке по окровавленному мечу, он взирал на зрителя с холодной дерзостью. За его спиной в искалеченном небе метались локи вивалы с женскими головами, их распахнутые рты исторгали почти что слышимый вопль.

– Он этого не хотел, – проговорил Аномандр Рейк.

Хотел.

– Ваша способность прощать значительно превосходит мою, владыка.

– Обычно голова руководит телом, но случается и наоборот. Имел место заговор. Жадный, амбициозный. Они его использовали, Коннест, использовали самым низким образом.

– За что и поплатились, верно?

– Мы все за это поплатились, друг мой.

Коннест Силанн отвел взгляд.

– Я так не люблю этот коридор, владыка. Когда приходится по нему идти, стараюсь не смотреть ни направо, ни налево.

– Действительно, он так и призывает к обвинениям, – проворчал Рейк.

– И тем самым напоминает, владыка – некоторых вещей уже не изменить.

– Ты должен это в себе преодолеть, Коннест. Подобное отчаяние способно… разъесть душу.

– Я слышал, что в Коралловую бухту впадает река. Эрин или Маурик. И она кажется бездонной.

Аномандр Рейк кивнул, не отрывая взгляда от гобелена.

– Спиннок Дюрав ее видел, бродил по берегу. Он говорит, что река напомнила ему Дорссан Рил… его детства.

– Да, определенное сходство имеется.

– Я подумал, что если бы смог испросить отпуск…

Владыка взглянул на него и улыбнулся.

– Чтобы совершить паломничество? Разумеется, Коннест. С условием, что ты вернешься обратно не позднее, чем через месяц.

Значит, всё уже так близко?

– Я не задержусь надолго, владыка. Просто хочу повидать реку собственными глазами, только и всего.

Взгляд владыки сделался сосредоточенней, янтарный огонь притух, словно… замутившись.

– Боюсь, ты будешь разочарован. Это не более чем глубокая река. К прошлому не прикоснуться, друг мой. – Он снова посмотрел на гобелен. – А отголоски, которые, как нам кажется, мы слышим, обманчивы. Не удивляйся, Коннест, если не найдешь там того, что ищешь, но обнаружишь то, чего страшишься.

И что же, по-вашему, я ищу, владыка? Я не стану спрашивать, чего страшусь, ответ на этот вопрос вам известен.

– Я всего лишь подумал, что прогулка пойдет мне на пользу.

– Да будет так.

Сейчас, на следующее утро, он сидел у себя в комнате. Рядом с дверью дожидался небольшой кожаный мешок с припасами. Вот только мысль о прогулке – о длинном походе через горные отроги под лучами палящего солнца – больше не казалась столь привлекательной. Возраст дает пищу желаниям, но держит волю на голодном пайке. Да и чего он, собственно, добьется, увидев реку?

Возможно, она напомнит ему об иллюзиях, напомнит, что в навеки недостижимом краю высятся руины некогда великого города, а вокруг них течет Дорссан Рил. Река чистейшей темноты, живая вода тисте анди, и если дети ее покинули – какая, собственно, разница?