Белый Дозор - Алекс фон Готт

— Один пришел в себя, — с улыбкой произнес Вышата. — Сейчас будет орать от счастья и говорить, что он даже в далекой молодости, когда у него ничего не болело, не чувствовал себя более здоровым.

— Значит, мы обречены? — не обращая ни малейшего внимания на последнее, что сказал Вышата, спросил Просперо, и кудесник пожал плечами.

— Надежда всегда есть… О, вот и второй зашевелился! Родимир, — с теплотой произнес Вышата. — Ну что ж, милые вы мои трехголовые умницы, мне пора. Я привязался к этому пареньку. Он умен, честен, ему не нужно объяснять разницу между добром и злом, и он напоминает мне меня самого в дни моей невозвратной юности.

— Если представить себе, как давно это было, можно сойти с ума всеми тремя головами разом, — вздохнули Лечуньи. — Неужели этому смертному предстоит встать впереди Белого Дозора?

— Надеюсь, что до этого не дойдет. Если такое случится, то мы и впрямь обречены, — сурово произнес Вышата и заторопился. — Прощайте же.

— Прощай и ты. Ждем новостей, — невесело ответили Лечуньи и уже вдогонку седому кудеснику крикнули: — Поклон от нас Беловодью и Белому Городу!

— Непременно, — не оборачиваясь, пробормотал Вышата, — непременно…

Идя быстрым шагом, опираясь одной рукой на посох, а другой придерживая свою длинную бороду, Вышата смотрел, как приходят в себя Алексей и Виктор. Ратники натаскали в щитах воды из соседнего ручья и окатывали их ледяной влагой. Виктор уже стоял на ногах, притворно вскрикивал, дурашливо приседал и кукарекал, хлопая себя по бокам, изображая ярящегося петуха, готового ринуться в бой. Лёша сидел на земле и счастливо улыбался. Он лишь вздрагивал, когда очередная порция холодной воды смывала с его тела накопившуся во время пути пыль, а вместе с ней и остатки тяжелого недуга. Он с наслаждением вытянул руки перед собой, сжимал и разжимал пальцы, колотил оземь босыми пятками и всё приговаривал: «Могу! Могу ведь!»

— Конечно, можешь, — Вышата подал Лёше руку. — Вставай, Родимир, тебя ждет Беловодье! Ты увидишь стены Белого Города, прекрасней которого нет ничего в твоем мире, ты встретишь новых друзей и подруг. Добро пожаловать в новую жизнь, сынок.

— Спасибо вам. Спасибо за всё, — Алексей поднялся. — А где моя одежда?

— О! Ее сожгли на костре. Одежду больного нужно сжигать, — убедительно молвил Вышата. — Боригнев, дай ему чистую рубаху, штаны, сапоги, словом, всё, что полагается. Негоже самому Родимиру — дорогому гостю, входить в ворота Белого Города в старых обносках. А ты, Богумил, пожертвуй что-нибудь для нашего друга Виктора.

Боригнев достал из заплечного мешка одежду, подал ее Лёше.

— Это мое парадное. У нас есть обычай возвращаться из похода в новом одеянии.

— А как же ты? — Лёша хотел отказаться из вежливости, но Боригнев хитро подмигнул ему:

— Не нужно смущаться. У меня есть запасное платье.

Алексей оделся в белую домотканую славянскую рубаху с вышивкой по вороту, суконные портки, которые заправил в мягкие и легкие сапоги из прочной воловьей кожи. Он остался не подпоясан, и рубаха висела на нем бесформенной хламидой. Все незаметно поглядывали на него, ожидая чего-то, и даже Вышата в нетерпении постукивал подушечками пальцев о свой посох.

— Послушай, Боригнев, дружище, не мог бы ты дать мне меч… — чуть дрожащим от волнения голосом попросил Лёша, внутри опасаясь, что его поднимут на смех эти опытные, закаленные в боях воины.

— Дать тебе, что? — громко спросил Боригнев, так, чтобы все слышали ответ.

— Меч. Оружие. Я мужчина и должен ходить с оружием, — так же громко, в тон Боригневу, и уже без малейших признаков смущения заявил Алексей.

Боригнев молниеносно переглянулся с Вышатой, и тот едва заметно кивнул. Тогда Боригнев подошел к Громобою и негромко что-то ему сказал. Громобой снял с себя перевязь с ножнами, в которых покоился тяжелый двуручный меч. Рукоять его венчала серебряная голова вепря. Он передал оружие Вышате.

— Подойди ко мне, Родимир, — приказал Вышата.

Лёша, понимая, что наступает в его жизни очень важный момент, чуть не сбившись с шага от волнения, подошел и встал перед волхвом. Тот опустил на его плечо перевязь, перепоясал, вытащил меч из ножен, а ножны пристегнул к поясу.

— Возьми этот меч, Родимир. Владей им, и пусть злоба никогда не проникнет в твое сердце, не наполнит руки, держащие меч, неправедной силой. Обнажай свое оружие лишь против подлинного врага. По воинскому обычаю поцелуй клинок, он теперь твой, — Вышата протянул меч Алексею, и тот с поклоном принял оружие из рук волхва. Меч был увесистым и обладал какой-то своей, внутренней силой. Это был древний и славный клинок, выкованный лучшим оружейником Беловодья и не раз отведавший плоти и крови врага. Громобой порубил им столько яссов, что их головами, наверное, можно было бы утыкать все частоколы в Последнем поселке. Лёша поцеловал холодную сталь, и сила клинка передалась человеку, душа его взыграла. Алексей почувствовал, что в силах рубить направо и налево, без устали, но сдержался и под пристальным взглядом Вышаты вбросил меч в ножны.

— Знаете, мне нравится имя, которое вы мне дали, — улыбаясь, признался Лёша. — Теперь уже нравится, — повторил он, твердо сжимая рукоять меча. — Родимир — это звучит гордо. Разрази меня гром, — добавил он, чем заслужил одобрительные возгласы ратников. Виктор подошел к Лёше, пожал ему руку.

— Вот ведь как бывает в жизни. Теперь и ты, выходит, вояка.

— По-другому здесь не выжить, — сурово ответил Лёша, — в таком месте мужик без оружия неполноценен. После того как меня едва не разорвало на части то трехголовое создание, я это хорошо понял. Возьми и себе что-нибудь. Меч, топор…

— Мне Живосил подарил вот это, сказал, что у него еще есть, — Виктор задрал рубаху: из-за пояса штанов торчала рукоять «люгера», — мне с этим как-то сподручней.

…Ратники залили костер, быстро собрались. Отряд пересек поляну и углубился в лес. До Белого Города оставалась ровно неделя пути.