Голем в Голливуде - Джесси Келлерман

Нортон доела суп и промокнула губы.

– Удивительно, как весь из себя умный Макилдауни не разглядел, кто таков этот Реджи. Там же пробы ставить негде.

– Я думаю, ум тут ни при чем.

– Вот он вечно ни при чем.

– Как считаете, он правда не узнал мистера Черепа?

– Дез сказал, он не умеет врать. Вроде оба искренны были.

– Согласен. Жалко, что он не узнал.

– Не горюйте. Он дал имя – Перри-Берни.

– Это уже третий фигурант.

– Таинственный американец, – улыбнулась Нортон. На подбородке у нее появилась милая ямочка. Глаза у Присциллы были синие, почти фиолетовые, – производители косметики называют этот цвет васильковым.

– Значит, так, – сказал Джейкоб. – Мистер Череп и Реджи отправляются в Лос-Анджелес. Неизвестно зачем.

– Позагорать, набраться сил. Может, в гости к Перри-Берни.

Джейкоб кивнул:

– Делают свои дела. Двадцать месяцев кошмар правит бал, потом группа распадается – по крайней мере, Реджи отбывает. Мистер Череп, которому Лос-Анджелес глянулся, остается. Выходит, их убрал один и тот же человек – Перри-Берни.

– Вы слишком много на него вешаете, – сказала Нортон. – Может, он просто славный парень, который тоже хотел помочь бедолаге Черецу.

Джейкоб задумчиво ковырял остывшую лапшу в арахисовой подливке. Есть не хотелось, и такое впечатление, что не захочется еще неделю; не терпелось вернуться к работе. Он смутно чувствовал, что Нортон с любопытством его разглядывает. Что-то с ним не так.

– Может, еще куда-нибудь сходим? – спросила Присцилла. – Вы не голодный?

– Я нормально.

– Вы только поклевали, лопала я. Хотите, угощу вас том ямом? Полный восторг.

– Нет, спасибо. Я не люблю кинзу. Какой-то мыльный вкус. И лимонную траву не люблю.

– Трава-то чем не угодила?

– Будь лимоном или травой. Выбирай.

– Если вы не любите лемонграсс и кинзу, почему мы заказали тайские блюда?

– Вы так пожелали.

– Какой вы галантный.

Джейкоб отсалютовал пивом.

– Вряд ли за год приезжает много американцев, – сказала Нортон. – Можно проверить по списку студентов. Правда, сегодня канцелярия закрыта.

– У них существуют выпускные альбомы? – спросил Джейкоб.

– Наверняка. Или что-нибудь в этом роде. Я спрошу Джимми.

– Кто он вам?

– Друг отца. Меня знает с детства.

– Вы здесь выросли.

Нортон кивнула.

– Как оно тут?

– Весело. Пьяные драки со студентами. Клево.

Джейкоб улыбнулся:

– Папа был полицейским?

– Учителем. Преподавал латынь. Такой, знаете, истинный грамматист, который подпевает радио и орет на Эрика Клэптона: «Изволь, Сэлли, – изволь, а не изваляй!»[53]Мама говорит: «Все это чудесно и замечательно, Джон, но, может быть, он хочет, чтобы его изваляли в гусиных перьях». – «Вряд ли песня об этом, Эммалин». «И то», – соглашается мама и прибавляет звук. – Нортон улыбнулась. – Вот такое мое детство, если в двух словах. А у вас?

Рассказ лишний раз напомнил, что Джейкоб в детстве многое пропустил.

– Родился и вырос в Лос-Анджелесе. Мама умерла. Она была художницей. Отец раввин, хотя сам себя так не называет.

– У-у, какая редкая родословная.

Джейкоб чуть не излил душу. Так давно не разговаривал с нормальным человеком. С ней он как-то подсобрался. Умница, симпатичная и не дылда.

Нортон откинулась на стуле, готовая слушать.

– С младых ногтей меня приучали искать денежный след, – сказал Джейкоб.