Все зависит от нас - Владислав Конюшевский

А наутро была сцена прощания. Девчонки уговаривали бабку ехать с ними, но та всячески отпиралась, аргументируя это тем, мол, как бросить хозяйство? Того хозяйства было – несколько куриц, петух да коза, но Архиповна за него держалась крепко и в конце концов отмазалась от переезда. Потом они хором поплакали и начали собирать вещи. После увязки всех узлов снова стали реветь, наверное, на дорожку, а я с Рыбиным, пока суть да дело, закинули Дубно в будку. Этот хмырь был живехонек – зарылся на ночь в сено, да и тулуп у него был хорош, вот ночь и провел без вреда для себя. Кстати, из-за тулупа ливер я ему не очень попортил, это выяснилось, когда мы его в машину запихивали. Почки, конечно, опущены, яйца и челюсть вдребезги, но в остальном – будет жить. Другой вопрос – как? Если бы он просто хотел Иринку поиметь, то я бы ему челюсть свернул и на этом успокоился – ну мало ли кто как ухаживает? И после экзекуции отпустил бы домой. Только это мурло упирал на то, что она дочь врага народа, и именно этим ее пытался сломать. Вот теперь и заполучит на всю катушку. Не нравятся мне такие подленькие наезды. Поэтому когда все наконец загрузились и по сотому разу расцеловались, мы сначала заехали в облотдел НКВД. Там я сдал скрюченный трофей дежурному и, вызвав начальника, объяснил:

– Вот этот человек обвиняется в нападении на члена семьи сотрудника НКВД. Так что вы уж разберитесь с ним сами. А то у меня сейчас времени нет, но если вопросы появятся, позвоните по этому телефону.

– Слушаюсь, товарищ подполковник!

А когда я вернулся к машине, то меня ожидала удивленная Ира и крутящаяся возле нее Ольга. Мелкая, идя следом, слышала мой разговор с начальником, который тут же передала сестре, и теперь у старшей Пучковой появились закономерные вопросы:

– Илья, а почему вы сказали про офицера НКВД? Леша мне писал, что он в разведке воюет, да и у вас петлицы пехотные…

Кхм… Да уж, недодумал… Но ничего страшного, я так думаю, не будет, если скажу, где их братик служит. Поэтому, загрузившись в теплую будку, я объяснил, в какой именно организации работает Леха. Рассказал также, почему он не мог сказать правды. Ольга восхищенно хлопала глазами, а Иришка, наоборот, насупилась и сказала:

– После того, что НКВД сделало с нашим папой… – Но не закончив, озаренная внезапно пришедшей идеей, вдруг спросила: – А вы не знаете, что с ним? Вы ведь считаетесь крупным чином? Подполковник, это же старший комсостав, не может быть, чтобы вы не знали, что с папой!?

Черт! И как им сказать… Я ведь давно это узнал, да и Лехе сказал тоже… А этот жук, оказывается, молчал в письмах, что Михаил Владимирович Пучков умер в лагере еще в начале сорок первого. Нет уж… Пусть сам такие вещи говорит… Исходя из этих мыслей, правду открывать не стал, а, покачав головой, ответил:

– Нет, не знаю. Мы пробовали найти следы, но он хоть и заключенный, а все-таки специалист-путейщик, поэтому был отправлен на строительство укрепрайона в Белоруссии. Потом война, и все пошло кувырком. Так что вполне может быть, что он сейчас жив.

– Но ведь Белоруссию освободили, а про него так ничего и не слышно?

– Э-э-э, видишь ли, Ира, немцы тоже ценили грамотных спецов, и его вполне могли угнать в Германию. Так что, сама понимаешь…

Та кивнула и снова спросила:

– А как же Алексея взяли в НКВД? Туда же членов семей врагов народа не берут?

– С чего ты взяла, что твой отец – враг народа? В сорок первом дело Пучкова было пересмотрено и доказано, что вашего папу оклеветал его же заместитель – Михалев.

– Дядя Сережа? Не может быть!

Ольга выразилась более кратко и эмоционально:

– Вот же гад! А ведь в гости к нам ходил, конфетами угощал!

Я же, подтвердив, какую роль в их жизни сыграл «дядя Сережа», и в этот раз не соврав ни единым словом, задумался над странным феноменом подобной ситуации. Как в мое время все кричали про тридцать седьмой год… А я тогда еще думал – по каким критериям гэбэшники арестовывали людей? Ну ведь не по телефонной книге, в самом деле? А оказывается, вот так и арестовывали – по доносам коллег и «друзей». Кто-то хотел комнату в коммуналке получить, кто-то, убрав начальника, сам на его место метил, кто-то вообще доносил из любви к искусству. То есть на каждого посаженного был свой стукач… Хотя в основном было именно так, что, получив донос и проверив его несостоятельность, дело просто прекращали. Только один хрен – количество стукачей просто поражает… Хорошо хоть сейчас эту лавочку прикрыли – как ввели статью за ложный донос и перестали рассматривать анонимки, так сразу количество бумагомарателей сошло на нет. Так что дело не только в «кровавой гэбне», и каждый репрессированный, внимательно оглядевшись вокруг, всегда может найти в своем ближайшем окружении человека, которого надо благодарить за путевку на Соловки… Как там говорили в древности – «о времена, о нравы»? Ну прямо про нас сказано…

* * *

А потом я размещал Лешкиных сестренок по школам и институтам. Там все прошло быстро и без заморочек. Нигде давить авторитетом не пришлось – люди оказались душевные и с пониманием. Декан факультета даже назвал хороших репетиторов, чтобы Иринка могла освежить знания, забытые за эти годы. И уже уезжая, я, не слушая возражений, вручил старшей Пучковой пачку денег:

– Здесь пятнадцать тысяч. На первое время хватит, а потом еще подкину. И не брыкайся! Вам сейчас надо питаться нормально, мебель купить, да и вообще – ты теперь не рабочая, а студентка, поэтому деньги вовсе не лишними будут!

– Илья, вы с ума сошли! Зачем нам такие огромные деньги?! Алексей свой денежный аттестат нам перевел – этого вполне хватает!

– Считай это подарком на новоселье! И хватит пререкаться! Ты лучше письмо Лехе напиши, я ведь его через три дня увижу.

Хе, как я ее отвлек резко! Что значит умение общаться с барышнями. Сразу перестала спорить и убежала эпистолярным жанром заниматься. А то – «не возьму, не возьму»… Тоже мне – нашла миллионы. Да я бы и больше дал, только вот опаска взяла – девчата молодые, как бы от крупных «бабок» не одурели. Хотя на них это не похоже, но лучше подстраховаться и подкидывать по мере надобности. А сейчас – пусть себя побалуют немного, тем более что на базаре цены просто несусветные, а на карточки учащихся не пожируешь… Смешно даже – на то колечко с брильянтом, что я Хелен подарил, здесь на базаре мог бы купить аж четыре бутылки водки или три ведра картошки. Офигеть… Дела-то теперь обстоят, как у нас в конце восьмидесятых – в магазинах шаром покати и товары по карточкам, зато в коммерческих есть все, только цены совершенно космические. Причем именно на продукты питания, и поэтому, к примеру, хороший шмат сала можно легко поменять на отличный шифоньер. Но сейчас здесь война идет, и все это считается временными трудностями, а почему в конце двадцатого века так получилось – непонятно…

И еще вспомнился интересный факт – ведь всегда все «слуги народа» получали зарплату, которая немногим выше средней по стране. Вроде те же копейки, что и остальной народ, а ведь не пухли с голоду. И все потому, что получали специальный паек и доступ к интересующим их товарам именно по госцене. То есть оклад какого-нибудь третьего секретаря превращался со смешных полторы штуки рублей в полновесные тысяч сорок, так как разница между барахольной и государственной ценой была раз в пятнадцать. Да уж… Есть за что попу рвать и быть довольными существующим положением вещей. Вот за это и не люблю коммунистов. За рвачество, лицемерие и неудержимый звездеж… Сам-то я, когда впервые в УСИ мне выдали положенную пайку – здоровенную коробку со всевозможными деликатесами и по копеечной цене, сначала даже не врубился, откуда такая роскошь? Тупому фронтовику объяснили откуда. Оказывается, служащие управления попадали под какую-то из категорий, существующую для «слуг народа», поэтому положенное надо получить и быть счастливым от принадлежности к касте избранных.