Мастер побега - Дмитрий Володихин

Ему сорок восемь лет. Он неудавшийся историк и никому не известный философ. Он лежит на мокрой листве в низине, и плотный холодный туман скрывает от него весь мир, за исключением дерева, трех кустов и крутого откоса ложбины. Наверное, кровь льется из него, словно вода из открытого крана, потому что ему становится холодно. Очень холодно. Все холоднее и холоднее. Но он не чувствует боли. И еще он не может пошевелить ногами. Наверное, хребет его перебит пулей. Но руки его все еще способны двигаться, он может дышать, слышать, видеть, размышлять и произносить слова Как это много! До чего же много подарено ему в смертный час!

Он лежит и размышляет: «Если есть что-то или… кто-то, находящийся за пределами видимой жизни, пожалуйста, пусть же Он сделает так, чтобы здесь стало чуть-чуть теплее. Пусть бы люди стали хоть немного счастливее. Как холодно! Нестерпимо холодно. Нам нужно, чтобы нас пожалели, нам нужно капельку снисхождения… Как же холодно… Все сделалось холодным и мелким… Ни тепла, ни глубины. Я не вижу никакой надежды… Мы сами… ничего… Только хуже и хуже… Но если кто-нибудь… оттуда..»

Он слышит лай собак. До него доносятся крики. Наверное, где-то поблизости появились люди с карабинами и револьверами… Их фразы он разбирает едва-едва, словно через вату. «Вы окружены! Сопротивление бесполезно! Предлагаем сдаться! Вам некуда бежать!»

«Я не сдамся, – думает он, и туман вступает в соприкосновение с его головой, вливается к нему в голову. – Я не сдамся, ведь я же умный. Я не могу им сдаться…» Он не глядя шарит по листве, отыскивая пистолет. Ох, руки, кажется, скоро откажут ему точно так же, как и ноги… Вот пистолет.

Он осознает, что не сможет нажать на курок – в его пальцах больше нет такой силы. Но он и не хочет стрелять. Он никогда не хотел убивать, ему противно убивать. И он не мыслил пустить себе пулю в голову. Ведь это… такая пошлость! Просто пока у него в руке пистолет, они, эти вечные преследователи, побоятся подходить вплотную. И жизнь утечет из него сама собой. Он проживет ровно столько, сколько ему положено, до последнего мгновения сохранив свободу.

Он очень хочет до последнего мгновения сохранить свободу двигаться, размышлять и произносить слова Разве мало? И эти оставшиеся мгновения он никому не отдаст.

Он еще может напрячь мышцы шеи и немножечко повернуть голову. Так, чтобы ему стал виден клочок неба Серая, набитая дождем туча катится по осеннему олову. Он радуется, глядя на нее: изысканная туча – такой прихотливой формы! Она свободна от человеческих капризов. Она прекрасна.

«Вот он! Господин штаб-майор, я обнаружил его… Он вооружен». – «Не стрелять! Живым! Отойдите, сержант».

– Унтер-лейтенант Рэм Тану? Сдавайтесь! Мы гарантируем вам жизнь.

Ему вспоминается Зал ритуалов, где он когда-то рассказывал о вольном мыслителе Мемо Чарану – Пестром Мудреце. Рэму тогда было двадцать лет, и он мечтал сделаться новым Мемо… Он даже испытал тогда странное чувство, будто Мемо на миг прикоснулся к его душе своей душой… Людям нравилось то, что им говорил историк Рэм Тану. Ему хлопали. Его статья все-таки вышла в «Археографическом ежегоднике». Успела В самом начале войны.

– Вовсе я не унтер-лейтенант Рэм Тану. Вы ошибаетесь…

Ему становится трудно дышать. Оказывается, дышать – это так здорово! И как неудобно, что ему теперь не вдохнуть и не выдохнуть без боли. Да, вот она, боль. Явилась к нему. Приползла по позвоночному столбу снизу. Она – как электрические разряды. И… кажется, он больше не властен над собственными руками. Руки сделались неподвижными кусками мяса… Но он еще успеет сказать несколько слов. Несколько очень важных слов:

– Вы… ошибаетесь. Я не унтер-лейтенант. Я философ и… о… о! – больно, больно! – и… историк Рэм Тану. Слышите?

– Вы арестованы! Бросьте оружие!

– Нет… Я… свободен. Я умираю. Я все-таки от вас убежал…

Он уже не может говорить. И он уже ничего не слышит. Пелена застилает ему глаза. Еще мгновение, и свет уходит от него. Он уже больше ничего никогда не увидит. Мышцы отказывают ему в глотке воздуха. Но в его крови, в его легких осталось еще чуть-чуть жизни. Ровно столько, чтобы он успел насладиться последней сохранившейся у него свободой – размышлять. Чего же он хотел добиться всю жизнь?