Переиграть войну! В «котле» времени - Артем Рыбаков

(«Ох, сколько мы в свое время бились в команде, нарабатывая процедуру радиообмена. Однако ж „неплохо для лоха“ выходит!»).

Кузов был завален какими-то тюками и папками. Перевалившись через борт, я, перерезав связывающую папки бечевку, наугад открыл одну из них. «Опаньки! Дело! Уголовное!» Пересмотрев еще пару папок, вывесился за борт:

— Люк, эта машина — райотдела милиции.

— И что?

— Здесь сейф есть, — упомянул я еще одну находку, — и пишущая машинка!

— А она-то нам на кой?

— Ну, она нам, может быть, и ни к чему, а вот в сейфе бланки документов должны быть. Паспорта, справки всякие…

В этот момент из кустов раздалось: «Стой! Руки вверх!».

Поскольку я лежал грудью на борту, мне ничего не оставалось, как, придерживаясь за борт, кувыркнуться вперед, надеясь, что мой копчик переживет встречу с родной землей. Приземлился удачно — первыми земли коснулись ноги. Распластавшись на пыльной траве, я торопливо откатился под машину. Люка нигде не было видно, а в кустах я мельком заметил грязно-белое пятно. Точно мент — белая летняя гимнастерка и синие бриджи, а на голове — сине-серая фуражка с васильковым околышем. У гэбэшников белыми должны быть и штаны, и фуражка. Повернувшись на левый бок, я вытянул из нагрудных ножен любимый «сог», затем, сам не понимая зачем, — «парабеллум» Бродяги.

— Я сказал: «Руки вверх»! И выходи по одному! — Еще немного, и голос говорившего «даст петуха»!

Наушник зашептал голосом Люка:

— Тоша, вылезай. Я его сделаю. А то мы здесь отсвечиваем, как чирей на жопе.

Как мне не хотелось вылезать, боже ж ты мой! Спрятав «люгер» сзади за ремень, я, каркнув «погоди, не стреляй», полез из-под машины.

Он вышел из кустов. Ну, точно, дурачок! Он, что же, думал, я здесь один? В ухе послышалось: «Я его взял». Глядя на оторопевшего сержанта милиции, я подумал: «Да уж, он удивился больше, чем я». Несколько секунд мы стояли, замерев и разглядывая друг друга. Молоденький сержант с лейтенантскими «кубарями»[8]на грязной, кое-где порванной белой форме и ваш покорный слуга в образе диверсанта конца века — удобный «бундесовый» комок в мелкие зелено-серо-красные пятнышки (его прообраз будет создан только в сорок третьем), разгрузочный жилет со множеством подсумков (на заказ, под себя шил!) с привязанными «лохматушками», слегка небритая рожа в разводах угля, на голову поверх «флековой» банданы накинут шарф-сетка, ниспадающий на плечи, на бедре пустая «тактическая» кобура. Картина «Встреча двух эпох»!

Что-то пауза затянулась… Похоже, сержант до этого не рассмотрел, кто же это в подведомственном имуществе копается. Думал, уголовники или дезертиры какие.

«А может, прессануть его? — мелькнула мысль. — Как там в „веселые девяностые“ говорили? „На базаре съехать“. Тем более что Люк прикрывает».

Набравшись наглости, но не забывая, что «наган» в руке у сержанта — настоящий, я собрался с духом и командным голосом гаркнул:

— Сержант! Ко мне!

Тот машинально сделал два шага ко мне. Я решил развить успех:

— Старший лейтенант госбезопасности Садовский! Спецгруппа Особого отдела! Ваши документы! — А в голове пульсировало: «О боже! Что за херь я несу!»

Сержант в замешательстве слегка опустил ствол «нагана». Потом, видимо, сомневаясь, посмотрел на меня и, запинаясь, произнес:

— Сержант госбезопасности Дымов. Ваши документы! — Но прозвучало это совсем неубедительно, а наоборот — испуганно.

Левой рукой демонстративно потянувшись к нагрудному карману (там и вправду я ношу паспорт, удостоверение и права), я качнулся влево и, взяв на контроль «наган» правой, завернулся гэбэшнику за спину. Подбив коленей, левой захват за шею — и «наган» у меня в руке, а сержант повис на ослабевших ногах, удерживаемый от падения моими пальцами на кадыке и стволом «нагана» у своего правого глаза.

— Старший лейтенант Серов, — позвал я Люка, — доложите обстановку!

— Все путем, он один, — донеслось откуда-то из травы.

— Ну что, сержант, поговорим?

Ответ сержанта получился несколько неуверенный:

— Д-да.

Хотя не знаю, как бы я отвечал с дулом «нагана» у виска.

— Давай, садись у заднего борта. На колени! Ноги скрести сзади… Так, а теперь задницей на них садись!

По лицу этого сопляка было видно, что он ничего не понимает.

— Ну что ж, начнем, помолясь. — Услышав последнее слово, сержант вздрогнул.

— Сидеть! — зарычал я на него. — Откуда же ты, глупый, улепетывал с бумажками своими?

Лицо его закаменело, и он ожег меня взглядом:

— Ничего не скажу тебе, гадина фашистская!

— Сержант, ты не понял? Мы — свои! А уж за меры предосторожности я у тебя прощения потом попрошу. Якши?

— Что? — переспросил он.

— Это — «хорошо» по-татарски. Но мы отвлеклись… Так откуда и куда вы следовали, товарищ сержант?

— И… из Заславля выехал, еще неделю назад… А тут немцы прорвались… Все время по лесам прятались… Щелоков, шофер наш, предложил пальбу переждать, а уж потом, как стихнет, до своих добираться…

— А откуда вы выскочили и почему немцев не видели?

— Там дорога лесная на смолокурню ведет… Мы на ней прятались… А как на поле выехали — нам солнце в глаза… — Я посмотрел на дорогу, действительно, хотя прошло около двух часов, солнце еще низко висело над «нашим» лесом, отчего, смотря на дорогу, приходилось щуриться. Между тем сержант продолжал:

— Ну а как стрелять начали, так в Щелокова сразу и попали, а я успел выскочить с другой стороны… Потом немцы зачем-то по лесу с другой стороны дороги стрелять начали, а я и спрятался в кустах… А как стихло, так я и к машине пошел… Я сумку свою с документами забыл… — И он покосился на командирскую сумку, висевшую у меня на шее.

— Тебя как звать-то? — Я начал испытывать уважение к этому пацану — ему было страшно, его единственного попутчика убили, но он все равно вернулся…

— Але… Алексей, товарищ старший лейтенант.

— Что в машине? Ну, кроме картотеки и дел? — поинтересовался я.

Он начал было отвечать, но закашлялся…

Я достал из чехла, висевшего сзади на поясе, флягу и бросил ему. «Черт, она же пластиковая!» — подумал я, но было поздно пить боржоми. Непривычная легкость фляги не смутила Алексея. Торопливо отвернув крышку, он начал жадно пить. Выхлебав примерно половину содержимого, он с сожалением завернул крышку.

— А у вас курить нету, товарищ старший лейтенант? А то я пять дней ничего не курил… — И он просительно уставился на меня.