Шрам - Марина и Сергей Дяченко

— Этот холм… — повторила Тория в ужасе. Декан крепко взял себя за голову, с мокрых рук капала вода:

— Этот холм, Эгерт… Там похоронены жертвы чудовища, Чёрного Мора, там логово его, заваленное, закрытое от людей… Чёрный Мор когда-то опустошил город и окрестности, он опустошит и землю, если его не остановить… Ларт Легиар остановил Чёрный Мор. Ларт Легиар, это было много десятилетий назад… Теперь некому. Теперь…

Декан застонал сквозь зубы. Выдохнул; отвернулся, отошёл к окну.

— Но господин декан, — прошептал Эгерт, едва справляясь с дрожью, — господин декан, вы великий маг… Вы защитите город и…

Луаян обернулся. Взгляд его заставил Эгерта прикусить язык.

— Я — историк, — сказал декан глухо. — Я — учёный… Но я никогда не был великим магом и никогда уже не стану им. Я так и остался учеником, подмастерьем… Я не великий маг! Не удивляйся, Тория… Не смотрите так жалобно, Солль! Мне подвластно только то, что мне подвластно; ум и знания делали меня хорошим магом — но не великим!

Некоторое время в кабинете стояла тишина; потом, ближе и дальше, тише и громче, одна за другой, подхватывая ужас друг друга — по городу завыли собаки.

Кто мог предположить, что в подвалах города ютится столько крыс.

Улицы кишели серо-бурыми спинами, собаки шарахались, заслышав дробный топот лапок и шуршание сотен кожистых хвостов, метались, жались к дверям, скулили и выли до тех пор, пока рядом не грохал о стену тяжёлый камень, пущенный чьей-то дрожащей и оттого не очень меткой рукой. Особо отважные мужчины выходили на улицы, вооружившись тяжёлыми палками, и лупили, лупили, метя в розовые усатые морды с оскаленными жёлтыми зубами.

В тот день не торговали лавки и не работали мастерские; всеобщий страх висел над городом, как душный полог, и хозяевами на улицах были крысы. Забившись в дома с наглухо закрытыми ставнями, люди страшились говорить вслух — и у многих в тот день было чувство, что по улицам города, по щелям в дверях и ставнях бродит пристальный, холодный, изучающий взгляд.

Мор глядел на город ещё два дня; на третий день он явился.

Тишина пустых улиц перестала быть тишиной. За несколько часов дыхание Мора распахнуло бесполезные двери и ставни, выпуская под небо плач, стоны, причитания; первые заболевшие уже на утро оказались первыми мёртвыми, и те, кто подавал им воду, слегли, страдая от жажды и язв, без всякой надежды на спасение.

Карантинная застава у ворот продержалась недолго — люди, видевшие спасение в одном только бегстве, снесли её, кидаясь на пики и мечи, рыдая, умоляя, запугивая; часть стражников подалась вслед за беглецами — и вскоре Мор навестил предместья, окрестные сёла, деревеньки, заброшенные хутора, и удивлённые волки находили средь чиста поля лёгкую добычу, и сами же околевали в мучениях, потому что Мор не щадил и волков.

Повинуясь беспорядочным приказам бургомистра, стражники, оставшиеся верными долгу, вышли на улицы — закутавшись в многослойные балахоны из мешковины, вооружённые изогнутыми вилами, похожими на уродливые птичьи лапы, они мерно двигались от дома к дому, и высокие телеги с ребристыми деревянными боками стучали всё тише, отягощённые множеством тел; на другой день трупы уже никто не собирал, целые дома превратились в склепы, ожидая, пока милосердная рука не бросит факел в открытое окно.

Башня Лаш закрылась от Мора густой пеленой благовонного дыма. Полчища людей, ожидающих спасения, день и ночь осаждали обитель священного привидения — однако окна и двери оказались замурованными изнутри, и даже тонкие щели, куда и лезвие ножа не помещалось, были тщательно замазаны и закрыты. Непонятно было, откуда же поднимается дым — но люди вдыхали его в надежде, что сам резкий и терпкий запах его защитит их от смерти.

— Глупцы, — горько говорил декан Луаян, — глупцы… Они думают спрятаться и спастись, они надеются откуриться! Упрямый и злобный ребёнок, поджигая дом, свято уверен, что его-то игрушек огонь не коснётся… Окончание Времён… Для мира, но не для Лаш… Дураки. Злые дураки.

Первая волна Мора схлынула за три дня — оставшиеся в живых возомнили было, что отмечены особым счастьем и, возможно, пребывают под защитой Лаш. Погибшие улицы подверглись деловитым набегам мародёров — опустошая винные погреба и фамильные шкатулки соседей, предприимчивые отцы семейств хвалились добычей перед жёнами и детьми, а молодые парни дарили уцелевшим подружкам сорванные с мёртвых рук браслеты; все они собирались долго жить — однако вторую свою трапезу Чёрный Мор начал с них и с их родичей.

Декан запретил студентам покидать университет — но силы его запрета оказалось недостаточно, чтобы удержать в толстых стенах молодых людей, у каждого из которых где-то в городе, в предместье или в отдалённом местечке остались родные и невесты. Поначалу студенты бросились к Луаяну за помощью и спасением — но тот заперся в кабинете и никого не желал видеть. Надежда юношей сменилась недоумением, потом озлоблением, потом отчаянием — они покидали университет один за другим, горько сетуя на магов, которые отстраняются от простых смертных как раз тогда, когда их помощь нужна более всего. Эгерт стискивал зубы, слыша проклятья в адрес декана, бросившего учеников на произвол судьбы; ему трудно было свыкнуться с мыслью, что Луаян не всемогущ, но ещё труднее было осознавать, что поведение его выглядит как предательство.

Тории было не легче — впервые за всю жизнь отец переживал трудные времена не рядом с ней, а в одиночестве, и одно сознание этого оказалось для неё тяжелее всех бед эпидемии. Эгерт не отходил от неё ни на шаг; страх, неотвязный, как зубная боль, привычный страх за свою шкуру бледнел теперь перед одной мыслью о судьбе чудом обретённой Тории, её отца, университета, города — и о судьбе Каваррена.

Каваррен далеко. Каваррен, может быть, благополучен; Каваррен успеет установить кордоны, ввести жестокий карантин, Каваррен защитит себя… Но в повторяющемся каждую ночь сне Эгерт видел одно и то же: воющих собак перед гостиницей «Благородный меч», дымы, тянущиеся вдоль пустых улиц, горы трупов на набережной, запертые ворота с потускневшим от копоти гербом…

Декан сказал: Чёрный Мор опустошит землю, если его не остановить. На земле много сотен каварренов; что для Мора какой-то маленький, хоть и древний и спесивый, городок?

Оставшиеся в университете студенты жались друг к другу, как овцы в покинутом стаде; о господине ректоре не было ни слуху ни духу, служитель сбежал, педагоги не являлись, и юноши, ещё недавно считавшие себя солидными и учёными людьми, превратились в беспомощных мальчишек. В один из дней стены Большого Актового зала огласились самым настоящим плачем — навзрыд, как маленький, плакал на жёсткой скамейке какой-то «вопрошающий», паренёк из деревни, для которого первый год учёбы обернулся кошмаром. Остальные прятали глаза, не решаясь взглянуть на бледные лица и трясущиеся губы товарищей — и вот тогда-то рассвирепел, захлебнулся яростью Лис.

Никто и никогда не слышал от него таких хлёстких речей. Он предлагал всем и каждому катушку, чтобы сматывать сопли, широкую мамину юбку, под которой так тепло прятаться, и ночной горшок на случай внезапной надобности. Он швырял с кафедры только что придуманные слова, обзывая сотоварищей вислогубцами, слизоносцами, паршивыми засранцами, ящичками для плевания и маменькиными импотентами. Плачущий паренёк, последний раз всхлипнув, широко раскрыл рот и залился густой, как дамские румяна, багровой краской.