Метро 2033. Север - Андрей Буторин

Ему снился сон. И этим сном была вся его жизнь. Не всегда последовательно — сначала он пробирался темными подземельями Видяева; потом воровал оленей под яркими сполохами северного сияния; потом держал в руках бледного, похожего на головастика щенка; потом хоронил маму, а потом слушал ее высказывания про обстоятельства, но тем не менее вся его жизнь, без остатка, без недосказанностей и прикрас, пронеслась перед ним снова. А затем кто-то незримый, но все равно очень большой, как само небо, как не виданное до сих пор море, сказал ему свистящим шепотом: «Я ошибс-с-ся… Прос-с-стп!..»

Нанас открыл глаза и увидел висящие над ним звезды. Одни только звезды — и ничего иного вокруг. «Верхний мир? — подумал Нанас. — Я что теперь, дух?» Но если бы он был духом, то, по его же собственным рассуждениям, не видел бы сейчас звезды, а сам смотрел сквозь них на землю. Думать дальше не хотелось — слишком много на это уходило сил, которых, по его ощущениям, у него не осталось вовсе. Глаза его снова закрылись.

Он почувствовал, что от леденящего ветра замерзло лицо. Поднял руку, но она сразу упала назад — на что-то мягкое и теплое. Послышался громкий, очень знакомый лай. Звезды вдруг дернулись, и сразу прекратилось низкое монотонное гудение, которого, пока оно не пропало, он почему-то не замечал.

Нанас почувствовал что-то мокрое, шершавое, горячее на щеках, губах, лбу, а потом — нежное, сухое и прохладное там же. Он приподнял веки и увидел перед глазами тонкие девичьи пальцы. Они, касаясь его лица, мелко подрагивали. Затем на его лоб, щеку, губы упали теплые капли дождя… Он провел по губе копчиком языка — дождь оказался соленым.

— Нанас!.. — услышал он. — Ты живой!..

— Живой, — с трудом выдавил он и, собрав, насколько смог, мысли, добавил: — Вроде бы. Легохонько…

Дождь закапал чаще, а потом мокрое лицо Нади прижалось к его щеке, и он на самом деле едва не улетел к звездам от ее жаркого дыхания:

— Родной, миленький, славный! Как же ты… как же я без тебя…

— Зачем без меня? — прошептал он, чувствуя, как бурным, горячим потоком вливаются в него силы, как бешено колотится избавившееся от ледяной иглы сердце, как снова наполняется счастьем и смыслом прожитая им уже два раза жизнь. — Без меня не надо. И без тебя не надо. Но мы же есть? Мы ведь — вот они, да?

— Да, да, да, единственный мой, добрый, хороший… — Горячие губы легко, словно трепещущие крылышки мотылька, быстро-быстро пробежались по его лицу…

Он задохнулся. Он вновь, как в кают-компании подводной лодки, опьянел, только уже без вина. И, разумеется, опять, не подумав, брякнул:

— Ты еще скажи — храбрый.

Он даже зажмурился, кляня себя самыми последними словами… Но Надины губы продолжали порхать над его лицом по-прежнему, и он по-прежнему слышал ее жаркий шепот:

— Да, да, да, ты самый храбрый, самый смелый, самый отважный…

— Ты самый умный, — чувствуя, как расползаются до ушей губы, подсказал он.

— И самый умный… — эхом отозвалась Надя.

— Не знающий половины букв и поклоняющийся духам.

— Не зна… — Надя запнулась и, оторвавшись наконец от него, заглянула ему прямо в глаза. — Не надо так говорить. Ты же в этом не виноват. И духам ты больше не поклоняешься. А читать я тебя научу. Хочешь, прямо сейчас начнем?..

— Если честно, — смутился Нанас, — прямо сейчас я хотел бы поесть. Легохонько. И попить.

Надя тут же бросилась к мешкам с провизией, а он наконец-то приподнял голову и кроме звезд сумел увидеть и небольшую часть остального мира, которую, впрочем, составлял черный гребень привычного леса.

Увидел он также прямо перед собой и восторженно горящие глаза Сейда.

«Получилось?» — спросил он у пса.

«Как видишь. Ты молодец!»

«Это ты молодец. А я пока ничего не вижу, темно очень. Долго я тут валялся?»

«Не очень. Но день кончился, да. И ты уже не «тут», а «там». И мы тоже».

«В каком смысле?» — испугался Нанас.

«Мы оттуда уехали. Думаю, Полярные Зори уже совсем близко».

«А… этот?..»