Не остаться одному - Олег Верещагин

Все.

Желтый клюв – секирой – навис надо мной.

И обрушился…

…на подставленную аркебузу Фергюса.

Второй удар пришелся ему в левое плечо… И я услышал, как он, падая, бросил мне залившимся кровью ртом:

– За что я тебя люблю, русский – с тобой всегда весело!

Он дал мне две секунды. И на третьей я влепил три пули, которые успел вставить в барабан, в близкий и бессмысленный птичий глаз.

Двух уцелевших и одну раненую диатриму ребята разнесли в клочья. Юджину разодрали правое плечо, Йенсу – правое бедро, но бо€льших потерь не было.

Вот только Фергюс умер на руках у Димки буквально через минуту после того страшного удара, сломавшего ему плечо и разорвавшего артерию на шее.

– Мне бы только, чтоб жизни

Смерть моя пригодилась… —

тихо сказал Йенс, кладя мне руку на плечо.

Димка тихо, безутешно плакал над телом друга, стоя рядом с ним на коленях. Остальные молчали.

– Неруда? – спросил я. Йенс кивнул. – Он мне жизнь спас…

– А ты спас ребят, – ответил Йенс.

– Я возьму его аркебузу, – сказала Ингрид. – Тань, поучишь меня стрелять?

Димка очень осторожно уложил удобней голову Фергюса. Поднялся с колен, не пряча мокрых глаз. Сказал:

– Он меня спас… на балтийском побережье… Почти пять лет мы вместе… были… Вот ведь чушь-то какая, даже не в бою, даже не в бою…

– В бою, – вдруг сказала Зорка. – В бою. В этом мире все – бой.

Димка несколько секунд смотрел на нее. Потом достал свой топор.

– Отрублю голову этой… твари. Фергюсу на могилу. Он был бы доволен.

И, сглотнув комок, пошел к мертвым птицам.

Водой наполненные горсти

Ко рту спешили поднести —

Впрок пили воду черногорцы

И жили впрок – до тридцати.

А умирать почетно было

Средь пуль и матовых клинков

И уносить с собой в могилу

Двух-трех врагов, двух-трех врагов.

Пока курок в ружье не стерся,

Стреляли с седел и с колен.

И в плен не брали черногорца —

Он просто не сдавался в плен.

А им прожить хотелось до ста,

До жизни жадным, – век с лихвой

В краю, где гор и неба вдосталь

И моря тоже – с головой:

Шесть сотен тысяч равных порций

Воды живой в одной горсти…

Но проживали черногорцы

Свой долгий век – до тридцати.

И жены их водой помянут —

И прячут их детей в горах

До той поры, пока не станут

Держать оружие в руках.

Беззвучно надевали траур

И заливали очаги,

И молча лили слезы в траву,

Чтоб не услышали враги.

Чернели женщины от горя,

Как плодородные поля,

За ними вслед чернели горы,

Себя огнем испепеля.

То было истинное мщенье —

Бессмысленно себя не жгут! —

Людей и гор самосожженье,

Как несогласие и бунт.

И пять веков как божьи кары,

Как мести сына за отца,

Пылали горные пожары

И черногорские сердца.

Цари менялись, царедворцы,

Но смерть в бою всегда в чести, —

Не уважали черногорцы

Проживших больше тридцати.

Мне одного рожденья мало —

Расти бы мне из двух корней!

Жаль, Черногория не стала

Второю родиной моей.

В. Высоцкий

Степь кончалась. Вот уже трое суток над горизонтом выше и выше вырастали граненые, слоистые каменные столбы – там начинались Кордильеры. Река, вдоль которой мы шли почти неделю (Танюшка сказала, что это Арканзас), постепенно забиралась в глубь земли и сейчас бежала, ревя и грохоча, в каньоне на глубине почти двадцати метров.

А лето подбиралось к своей середине…

…Я шел в передовом дозоре вместе с Сергеем, Юджином и Димкой. Мы шагали вместе уже почти два часа, бо€льшую часть нашего «дозорного срока». Молчали и до такой степени домолчались, что вздрогнули, когда Сергей вдруг сказал:

– Я уже минут пять наблюдаю что-то непонятное… Смотрите вдоль берега до большого дерева, которое почти упало в реку…

– Столб, – вырвалось у Юджина. – Там стоит столб; не скала, не дерево, а столб!

Я свистнул, подавая сигнал основному отряду, а сам ускорил шаг вместе с дозорными. Мы почти бежали, и вот стало видно, что площадка вокруг столба радиусом метров десять вымощена серовато-желтым булыжником, гладким и округлым. А еще ближе стало ясно, что это вбитые в землю до надбровий черепа – черепа урса. А столб украшала врезанная – не прибитая – надпись на широкой доске:

НЕЛЮДЯМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН.

ГРАНИЦА.

КОЛОНИЯ КОЛОРАДО.

– Уже интересно, – признал я, окидывая взглядом горы. – Может, старое?

– Дерево доски относительно свежее, – заметил Сергей. – Ну, в конце концов, путь тут закрывают урса, а не нам. Да мы и не собираемся чинить никаких беззаконий.

– Хорошо. Пошли, – решительно сказал я.

* * *

Через полчаса мы выбрались на дорогу – слабо утоптанную, но вполне настоящую. Правда, больше ничего вокруг не говорило о том, что местность населена. Еще через какое-то время мы поменялись – вперед выдвинулся Андрей с Анри, Раде и Яном. Дорога шла все так же недалеко от края пропасти, в которой тек Арканзас (похоже, пропасть стала еще глубже, а вот что шире – точно). Трава постепенно становилась реже и ниже, все чаще высовывались каменные проплешины.

Я раздумывал о том, что это за «Колония Колорадо». «Нелюдям вход воспрещен» – это хорошо. Но я пока еще не видел тут людей – подлецов-расподлецов, хоть каких! – чтобы сотрудничали с урса. Может, эту надпись нужно читать, как «…а остальным – добро пожаловать!». А может, само собой подразумевается, что остальным вообще соваться не стоит – и все в округе это знают. Размышляя, я не сразу понял, что вот уже несколько секунд созерцаю над краем пропасти, метрах в пятидесяти от нашего передового отряда, некое вспучивающееся новообразование – и оно медленно растет, словно из пропасти вылезает необъятный пузырь.

Видно было, что Андрей и остальные тоже это видят – и тоже обалдели. Они застыли в изумленных позах и постепенно задирали головы выше и выше.

То, что мы видели, настолько не могло тут существовать, что мы не верили своим глазам даже тогда, когда над краем пропасти появилась плетеная корзина-гондола и в общем-то стало ясно, что это – воздушный шар или дирижабль офигенного размера. Как… как туча… Туча! Полет – нечто, похожее на тучу, но не туча… «Берегись не урса, князь…» – слова Арагорна.