Джокер для паука - Василий Горъ

А я, спустившись к воде, быстренько разделась, и рухнула разгоряченным от бега телом в прохладную и прозрачную, как стекло, глубину…

…Следующая же ночь подтвердила выводы Арти — подобравшись вплотную к лагерю сына и его спутника, мы увидели идиллическую картину: Самир, нехотя вталкивая в себя что-то съедобное, восседал спиной к пленнику, а тот, валяясь бревном прямо на холодной и влажной от вечерней росы земле, даже не пытался пошевелиться. Хотя явно не спал.

Наскоро перекусив, сын наломал кучу лапника, накрыл его чем-то вроде шкуры, и, не обращая внимания на монаха, завалился спать. Мы с Арти, замерев в каких-то двадцати метрах от него, встревожено наблюдали за пленником. И, как оказалось уже на рассвете, зря — имперец в принципе не смог бы что-либо предпринять, так как оказался лишен обеих рук! Мало того, на рассвете, пинком разбудив трясущегося в лихорадке пленника, Самир вытащил из его бедер иглы!

— Вовкины рассказы о службе… Применение подручных средств для скоростного обездвиживания языка… — сообразила я. И, вглядевшись в хмурое, замученное и какое-то очень взрослое лицо сына, подумала: — Боже, как он исхудал…

…Утро последнего дня перед выходом на побережье Самир встретил с мечом в руке — заставив своего пленника встать, он молниеносно нанес ему несколько ударов, и, протерев клинок от крови, с интересом оглядел результаты своей работы:

— Ну, что, думаю, что с такими ранами до корабля ты как-нибудь доберешься. Вернее, доберешься как раз до него! Мы их, конечно же, слегка перебинтуем… — он вытащил из рюкзака несколько грязных кусков ткани, и, располосовав их на длинные полосы, небрежно перемотал кровоточащее тело монаха. — Уговор не забыл?

Имперец бешено замотал головой:

— Я рассказываю о недавней стычке в лесу, приказываю доставить тебя в монастырь, а ты… — он сглотнул, — даришь мне легкую смерть!

— Молодец! — криво усмехнулся мой сын. — Что ж, поверим тебе на слово. Хотя, правильнее было бы отрезать тебе язык. Что скажешь? Допустим, ты пропустил удар в лицо. Меч пробил щеку и лишил тебя этого не очень важного для небольшого отрезка оставшейся тебе жизни органа…

Заросшее серой от грязи щетиной лицо монаха перекосилось, и из глаз полились самые настоящие слезы:

— Я скажу капитану все, что ты приказал! Только дай мне умереть по-человечески! Пойми, я…

— Думаешь, мне есть дело до твоих рыданий? — перебил его Самир. — Единственное, о чем я сейчас думаю — это о целесообразности. А моя способность понимать ВАС… умерла. Еще в Аниоре…

— Впрочем, — немножечко подумав, пробормотал Самир, — так и быть… Я пойду тебе навстречу. С одним условием. Когда меня проведут на корабль, ты и один из членов команды, который знает, в какой точке побережья меня планируется высадить, пойдете вдоль берега к ближайшему городку. Оставляя четкие следы от ДВУХ человек. И когда те, кто все эти дни шли за нами, вас найдут, ты расскажешь им все то же самое, что пел мне у озера. Думаю, эта информация им пригодится…

Монах, вздрогнув, затравленно посмотрел на моего сына, задумчиво глядящего практически на те самые кусты, за которыми прятались я и Арти:

— А они подарят мне легкую смерть?

— Да. Я им напишу… — криво усмехнулся Самирчик, и, срезав с ближайшего дерева подходящий кусок ветки, обмакнул импровизированную ручку в кровь своего пленника. — Ну-ка, повернись ко мне спиной…

— А если то, что ты пишешь, поймут на корабле? — покорно подставляя замызганную исподнюю рубашку под «перо», на всякий случай спросил монах.

— Вряд ли они в детстве учили русский… — мрачно буркнул сын и тяжело вздохнул. — Ладно, я закончил. Пора выдвигаться на берег…