Рейтар - Андрей Круз

– Благодарствуем.

Подавальщики в трактире работали расторопные. Не успели мы присесть, как один из них, одетый в белую рубаху и белые же штаны, оказался рядом, спросил, нагнувшись:

– Что заказать изволите?

– Красного вина и воды, – сразу сказал я, потом уточнил: – А что быстрее всего поесть подадите?

– Свинина с фасолью есть, и еще говядина с фасолью же, с перцем всяким и помидорами, такая острая, что во рту пожар, – заулыбался тот.

Подавальщику было лет четырнадцать, не более.

– Вот и принеси нам, чтобы пожар, – кивнул я, заодно глянув на Барата: – Не против?

– В самый раз, старший.

– Все? – уточнил половой и сразу же бросился на кухню.

Сидели молча, устали оба, и говорить как-то не хотелось, больно уж много людей вокруг. Сосед наш, монах, с едой покончил и сейчас просто пил травяной чай, наливая его из жестяного чайника в высокую белую кружку и закусывая хрусткими пресными галетами. На столе перед ним лежала открытая книга, которую он и читал. Чуть дальше от нас, уже за ним, сидели двое приказчиков, оба пьяненькие, громко обсуждавшие какую-то удачную сделку, что они сегодня днем провернули. В разговоре все время упоминался какой-то Лург, которого они то недотепой величали, то просто дураком. Похоже, что этот самый Лург и был то ли их покупателем, то ли продавцом.

А вообще в трактире было шумно, больно уж много народу собралось. Прибежал подавальщик с подносом, быстро расставил перед нами кувшины, тарелки, бросил вилки с ложками, принял от меня деньги и умчался к следующему заказчику, махавшему ему рукой из другого угла.

Не обманул он, мясо с фасолью и перцем и вправду было острым, таким, что слезы на глаза, но вкусным. Тут, на побережье, вообще любили перец куда попало сыпать, традиция здесь вроде такая. Поели не торопясь, а к концу ужина Барата заметно в сон потянуло, устал.

– Пойдем, старший?

– Ты иди, я тут посижу.

Не хотелось пока спать, да и надо бы подумать спокойно над тем, как нам дальше быть, так что пусть идет.

Помощник мой ушел, а я себе налил из кувшина остатки вина, смешав его с холодной водой, откинулся спиной на стену и задумался. Днем ничего еще, а к вечеру картинки прошлой жизни все чаще в голову приходят. Степь, жена во дворе, купающая младшего в большом корыте, сын, гоняющий кругами молодую лошадку, дочь, помогающая матери. И река, текущая сквозь луга, у которой они меня ждут.

Стоит ли месть того, чтобы они ждали меня? Нет, самоубийство грех, но бойцу такой грех обойти нетрудно. Начни меньше беречься да злее в драку лезь – вот и без всякого греха твой жизненный путь закончился. Только где он закончится? Встречу я их или нет? Если да, то и… но клятва на мне, кровавая клятва. Я сам себе руку резал над могилой во рву и сам слова произносил. Кто меня от нее освободит? Думаю, что и Брат с Сестрой не смогли бы тяжесть кровавой клятвы снять.

Поэтому надо жить. И надо идти к цели. Страшна была смерть моей семьи, но еще страшнее то, что погибли они со всем народом. И осталось нас, вольных, мало, а мести на уцелевших легло много. Как такую тяжесть тащить? И как бросить, когда больше некому? Мы же последние из народа. Я – последний. И Барат – последний. И те ничтожные десятки вольных, которые как-то прибиваются к армиям Вайма и Дикого Барона, – они тоже последние. Совсем. Был народ, и не стало. И никогда уже не будет. Если и даст потомство кто-то из уцелевших, все равно это уже не вольные будут, а кто-то другой.

Велик соблазн прекратить это все и прямо сейчас, не дрогнет рука, и сердце не дрогнет, с радостью бы смерть принял – но нельзя. Нельзя.

Сначала я даже не понял, что сосед мой по столу, тот самый монах, что книгу читал, ко мне обращается. Наклонился, переспросил:

– Простите, преподобный брат, не расслышал вас.

– Я спрашивал, могу ли я помочь? – с легкой улыбкой спросил он.

Только сейчас разглядел у него на плече балахона вышитый простой серой нитью знак Реки Времен. Вот так, из Ордена Реки монах, вот с кем судьба меня здесь свела.

– Не думаю, преподобный брат, что помочь сможете.

– Разговор и понимание – уже помощь, – все так же неуловимо улыбнулся он. – Вы же, уважаемый, из вольных будете, правильно я вижу?

– Правильно, – чуть помолчав, ответил я.

Не хотелось мне разговора, но и грубостью отвечать тоже не хотелось. Располагал этот монах как-то к себе.

– Думаю, и семья… была? – осторожно спросил он.

Я опять помолчал, думая о том, следует ли отвечать, и опять ответил:

– Была, преподобный брат.

– У меня вот тоже была… братия, – неожиданно сказал он. – В баронстве Свирре, что здесь через границу, рядом. Был монастырь, была жизнь в нем. Кормились от трудов своих, берегли то, что вокруг нас, молились о милости всем, живущим в этом времени и в этом мире. А потом пришли люди, которым хотелось забрать землю. Земля могла давать деньги, а деньги они любили, – монах прикрыл глаза, словно вызывая воспоминания, потом продолжил: – И убили всех братьев. Прикрывшись для своей совести, если она у них была, словами о том, что там, где правит их вера, не может быть места другой. Хотя мы веры одной, на самом деле, – усмехнулся он.

Вот как. Как огнем лицо опалило. Хорошо, что темно здесь, да и не смотрит собеседник сейчас на меня, а то и не знаю даже, что делать бы стал.

– А меня в те дни с поручением в Римм послали, в нашу орденскую обитель, какая там в горах. Так и выжил, не разделил судьбу, спасли меня силы небесные. А для чего – и сам не знаю. – Он протянул руку за уже остывшим чайником, налил снова кружку до верха. – Разве узнал, что новая власть такого рвения не одобрила, повесили всех, кто братию убивал. Но не думаю, что для этого я выжил.

– А для чего, преподобный брат?

– Может ли мне быть это ведомо? – усмехнулся он. – Могу лишь предполагать. И делать то, что сочту правильным, как совесть подскажет.

– И что подсказала?

– Основать новую обитель хочу. Уже здесь, в Улле. Трое братьев из риммского монастыря присоединиться готовы, так и заложим. В горах, у Хрустальной речки, знаете, где такая?

– Нет, я здесь недавно и ненадолго, – покачал я головой.

– Хорошее место, словно благословенное от создания. Покой и свет – это про него. Речка звенит, трава как изумруд, над рекой деревья стоят, ей кланяются. – Он посмотрел на стену у меня за спиной, словно ожидая того, что на ней проступит картина, им описанная. – Там и начнем все заново. Насколько нам хватит отпущенного времени. Пока Река Времен не понесет нас дальше, как сорванные ветром сухие листья с деревьев.

– Куда понесет?

– В новые миры. В новые жизни. Мир – бесконечное колесо, вращающееся вокруг божественного начала, и ни один путь не охватит все миры и все времена. Малые пути наши заканчиваются, иногда в глубокой старости, а иногда и раньше, подчас страшно и несправедливо, но Большой Путь… – монах посмотрел мне в глаза, – Большой Путь может длиться вечно, если ты не прервешь его сам, подлостью ли, злобой ли, бесчестьем. В это мы верим и верой в это живем.