Магия страсти - Анна Чарова

— Потому что он — настоящий, — улыбнулась я, намотала на палец волос Эда, который секунду назад лежал на перине. — В нем нет притворства, с ним тепло и надежно, и я… люблю его как никого другого. Да, знаю, у него жена, но ведь ее здесь нет, зато есть счастье, пусть и недолговечное. — Я вздохнула, потупилась, потом вскинула голову: — Давай больше не будем об этом? Это сильнее меня. Больно думать о будущем, пусть мне хоть немного будет хорошо.

— Мне за тебя тревожно, — честно сказал Арлито. — Ты можешь не справиться…

— Могу, — кивнула я. — Но у меня есть три дня. Потом Ледаар поедет домой, а я останусь в ордене, и мне будет чем заняться, чтобы не сойти с ума от тоски.

Арлито посмотрел с долей скепсиса, но промолчал. Наверное, я повела себя странно, но не удержалась, села рядом с магом, обняла его и сказала:

— Спасибо тебе огромное за то, что заботишься и помогаешь!

Не успел он опомниться, как я отодвинулась и принялась теребить веревку, заменяющую пояс. Чувства переполняли меня, переливались через край, и хотелось одарить всех своим счастьем.

Потом мы остановились, чтоб конь поел и отдохнул, затем опять поехали, и к вечеру казалось, что я буду дрожать и дребезжать, даже когда ступлю на землю.

Заночевать решили в лесу, нашли подходящую опушку вдали от дороги, пока Эд разводил костер, Арлито жевал, а я расстилала ветошь возле кострища, чтобы сымитировать стол и было уютнее. Собрав достаточно хвороста, Эд обнял меня и уселся рядом, Арлито прикончил жареное мясо, не разогревая его, потянулся и зевнул:

— Пойду-ка я посплю, чтоб завтра быть во всеоружии.

— Спокойной ночи, Арлито! И еще раз — спасибо.

Когда он ушел, я почувствовала себя свободнее, легла на ветошь, уставилась в небо, где начали зажигаться звезды. Эд лег рядом на бок, сорвал травинку и принялся водить ею по моим губам. Странно, но страсть трансформировалась в неописуемую нежность, я сдула стебелек, перевела взгляд на лицо Эда, где плясали огненные блики. Хотелось не только осязать, но и смотреть, слушать, говорить, говорить, говорить.

— Какие мы счастливые. — Я зажмурилась и потянулась. — И ведь каждый так — говорит, что его любовь одна на много тысяч, она особенная, самая-самая. Как думаешь, он прав?

Эд молча пожал плечами и всунул травинку мне за ухо, я продолжила:

— Все, влюбляясь, чувствуют одно и то же, и одновременно — разное. Мы сейчас смотрим на небо, но я не могу видеть его, как ты. И любовь так же — каждая особенная. Как человек. Как целый мир. Когда умирает любовь, где-то гаснет звездочка.

Я протянула руку и погладила плечо Эда, он перехватил ее, поднес к губам:

— Ты — мечтатель, мне очень тревожно за тебя.

Сел, согнулся, закатал рукав и принялся развязывать свой браслет, сплетенный из множества разноцветных ремешков. Закончив, повязал его вокруг моего запястья.

— Пока мне нечего тебе подарить, не отказывайся от самого дорогого, что есть. Этот оберег принадлежал еще моей бабке, он очень мощный и не раз спасал мне жизнь.

— Спасибо. — Я улыбнулась, поднесла руку к глазам, чтоб лучше видеть браслет: напоминает фенечки, какие мы плели в школе и дарили тем, кого считали друзьями. — Слушай… А вот представь, что я — крестьянка, бедная, несчастная…

— Глупость сказала. Если бедная крестьянка, значит, счастливая в чем-то другом. В любви и детях так точно.

Точно! Тут же справедливый мир, счастья и горя — всем поровну. Если в начале жизни человек страдает, то потом ему воздается.

— А вот мне интересно, — не сдержалась я. — Если человек совершил злодейство, уверенный, что он прав? Что ему будет? Настигнет расплата?

Эд вскинул брови и наморщил лоб.

— Хммм… Такие вопросы обычно дети задают. Я не Спящий, и мне ответить сложно.

— Счастье нужно заработать, — сказала я. — Выстрадать. Если не знаешь горя, не сможешь оценить счастья. Говорят, что я была злобным и глубоко несчастным человеком, и знаешь, эти дни с тобой, наверное, стоят тех слез. «Наверное» — потому что не помню своих страданий.

Он опять сорвал стебелек, провел им по моему лбу, носу, губам, было приятно и щекотно — я закрыла глаза, улыбнулась. Эд погладил меня по щеке, надавил на губы, его пальцы скользнули по шее, груди, бокам… Незаметно потянули за поясок, я улыбнулась еще шире, но не стала открывать глаз. Вопреки ожиданиям, он сначала расплел мои косы и только потом снял верхнее платье, сорочку, и я осталась перед ним нагая, посеребренная лунным светом.

— Ты — совершенство, — выдохнул он, ужалил в пупок и сразу же отстранился, припал к губам.

Необузданная страсть поутихла, мы любили друг друга неторопливо, нежно, стараясь запомнить и впитать каждое прикосновение. Больше всего грела мысль, что Эд не бросил меня, хотя его обязательства передо мной закончились.

Счастливые и опустошенные, мы обнялись, я замерла, прижавшись ухом к груди Эда. Шелестели листья, колышимые серебряным ветром, в траве наперебой стрекотали кузнечики, вдалеке протяжно, на одной ноте стенала ночная птица, но все звуки заглушал стук сердца любимого человека: тук-тук, тук-тук… Тик-так, тик-так — отсчитывает время метроном, мир теплый и безопасный, как материнская утроба, и минуты не вытекают из нас — бегут по кругу.

Эд проснулся первым, сквозь сон, не открывая глаз, с его помощью я надела оба платья, и он отнес меня в кибитку, где мы снова провалились в сон.

* * *

Видимо, еще не рассвело, потому что в кибитке было темно, но ни Эда, ни Арлито под боком не обнаружилось. На коленях я подошла к выходу, собралась отогнуть полог, но услышала голос Эда:

— Понимаешь, для меня это уже не важно. Если думаешь, что я жонглирую словами, то ты ошибаешься. Я правда ради нее готов жизнь отдать.

Улыбаясь, я глянула в щель между пологом и основной частью кибитки: Эд что-то жарил над костром, сидя на корточках, Арлито стоял ко мне спиной, заведя руки за спину. Небо затянуло серое покрывало туч.

— Еще как понимаю, — сказал маг после недолгих размышлений. — Я прожил почти девяносто лет и кое-чему научился. Сейчас ты можешь мне не поверить, но я знаю, что прав. Все, что делает человек, рано или поздно превращается в пыль. Чувства погибают быстрее всего, ведь им даже пылью не стать. Сейчас ты чувствуешь, что любишь ее, и искренен в своих порывах, но уверен ли, что через месяц или год ничего не изменится?

Несколько дней назад я то же самое говорила Ларсо, когда он предлагал мне убежать на острова, теперь же готова была отречься от своих слов, хотя в глубине души понимала: они — правда.

— Ты вернешься домой, обнимешь детей и передумаешь, а мне ее потом выхаживать…

Спасибо, Арлито, за заботу, но все равно — зачем так делать? Зачем портить сказку? Я не претендую на Эда, я претендую на сказку! Потому пришлось громко чихать, шумно копошиться и покидать кибитку. Мужчины, естественно, замолчали. Презрительная ухмылка сошла с лица Эда, теперь он улыбался открыто и искренне.