Ястреб халифа - Ксения Медведевич

– Приведи себя в порядок. Ар-Рамади хороший поэт, а значит, вкус у него тоже хороший. Я не хочу продавать ему грязную нечесаную рабыню с соплями под носом. Девочки, дайте ей зеркало и ларец с красками и притираниями.

Потом Айша подняла голову и оглядела сбившихся в кучку полуголых женщин. И сказала:

– Иман, сестричка, мне очень жаль, но мы больше не можем здесь задерживаться. Тебе, похоже, нужен не только отдых, но и лекарь. Прости, но нам придется позвать сваху – пока не поправишься, поживешь у нее, а потом тебе подыщут мужа.

Одиннадцатилетняя девочка кивнула и зашлась в приступе кашля. Ее мать, одна из любимых невольниц старого Умара, обняла дочь за плечи и прижала к себе:

– Госпожа, продайте нас свахе вместе. Пусть тот, кто купит ее для харима, возьмет меня к себе служанкой для протирания посуды.

– Хорошо, тетя Амат, – почтительно склонила голову Айша.

Про себя она подумала, что Амат двадцать четыре года. Скорее уж ее – здоровую, красивую, уже рожавшую – купят для харима. А Иман… ну что ж, за страдавшую кровавым кашлем девочку оставалось только молиться.

И Айша сказала:

– Я позову сюда сваху и торговца. Кто еще хочет открыть лицо и уйти с ними?

Женщины переглянулись и одна за другой стали улыбаться и говорить:

– Благодарим, госпожа, так уж благодарим…

– Продайте меня!

– И меня продайте!

– А можно я покажу торговцу на того юношу, который мне позавчера подарил браслет?

Старая аль-Ханса, сидевшая в углу комнаты неподвижно – неподвижно до такой степени, что казалась огромным, обмотанным тканью тюком, – вдруг подала голос и громко фыркнула. Айша улыбнулась матери и завертела головой, производя мысленные подсчеты: итак, в Малаке останутся все пять рабынь, бедняжка Иман, а еще веселушка-хохотушка Наргиз. Отцовской наложнице, видно, тоже надоело скитаться в нищете и грязи и бегать от шурты и тайной стражи. Молодая женщина обернулась и посмотрела на своего сына, сидевшего на высокой лежанке:

– Хашайр, тебе уже десять, ты мужчина. Ты обойдешься без меня.

И ободряюще улыбнулась мальчику. Айша знала, что стоит за этой улыбкой. Наргиз не хотела видеть, как Хашайру свяжут локти и наденут на голову мешок. Ее бы продали в любом случае, смерть ей не грозила, – но Наргиз предпочитала попрощаться с сыном, пока у того оставалась надежда на спасение. Молодая женщина отвернулась от замершего в ужасе мальчика и твердо посмотрела Айше в глаза:

Я знаю, что ты слышишь мои мысли, девочка. Обещай, что убьешь моего сына до того, как они наложат на него свои грязные лапы. Я не хочу, чтобы он страдал в ожидании казни и захлебывался в воде – смерть от кинжала легче и почетнее.

Айша склонила голову:

Обещаю, тетя Наргиз.

Последней, после долгих раздумий, подала голос Ясмин:

– А меня возьмут, как думаете?

И погладила огромное беременное брюхо. Умар брал ее с собой к Мерву и занимался женщиной в ночь перед самой смертью.

– Рожу ведь прямо в паланкине, уже ногам больно, еле хожу. Небось голова уже в кости уткнулась.

И ласково погладила взволновавшийся живот – дитя разделяло тревогу матери. Айша знала, что у Ясмин будет сын. Ей бы тоже лучше затеряться, чтобы никто не знал, чьего ребенка она родила в задних комнатах харима.

– А почему бы и нет? – снова подала голос аль-Ханса. – По цене одной женщины этот мужчина купит еще и ребенка! Смотри только, не пускай его к себе первые три месяца после родов, а то он разохотится, и ты так и будешь рожать без продыху!

Все засмеялись. Айша кивнула, и в комнатенке началось бурное веселье и приятные хлопоты – женщины принялись вертеться перед зеркалами и приводить себя в порядок.

Дородная Фатима, которой уже было за тридцать, взяла за руку дочку и села рядом с аль-Хансой. Та снова погрузилась в дремотное полузабытье. Рядом с ними пристроились Хашайр и Сулайман. Хашайр тихо плакал, глядя на то, как прихорашивается его мама. Сулайман, которому недавно исполнилось девять, давно выплакал все слезы: его мать и три сестры решили остаться в Исбилье. Равно как и три тети и десять молоденьких невольниц, три из которых были на сносях. И двое маленьких братиков – их, несмотря на уговоры Айши, матери решили оставить при себе. Об их гибели узнали сразу как пал город – ужасы резни в хариме аль-касра с удовольствием передавали друг другу базарные сплетники. Рассказывали, что проклятый нерегиль лично убил малолетних сыновей Умара, а рабынь отдал на потеху своим свирепым южанам, а потом велел перерезать горло. Еще говорили, что четырех наложниц Абд-аль-Азиза самийа приказал сбросить с альминара – вместе с младенцами. Вот выродок, шептались люди, как таких земля носит. Еще говорили, что только эмир верующих, войдя в город, сумел умерить ярость кровожадного сумеречного пса, за ошейник оттащив его от уцелевших жителей Исбильи.

«Не бойтесь, – ободряюще посмотрела на свой поредевший отряд Айша. – Они нас не получат». А вслух сказала:

– Завтра отправляемся в путь. Я хотела бы выехать из земель Сегри как можно скорее.

Нерегиль улыбнулся бледной решительной девушке в зеркале воды – ты прекрасный каид маленького, но храброго войска, подумал он. И отпустил цвета и тени в чаше. Мельтешение платков и золотого шитья в комнатке подернулось рябью и пошло ко дну. На них вдруг упали красные капли – и стали расходиться в воде темненькой дымкой. Тарег поднес руку к лицу – на ладонь полилось горячее.

У него из носа быстро капала кровь. Резко запрокинув голову, самийа стал нашаривать платок – он помнил кусок синей ткани, которой накрывал чашку. Беспорядочно хлопая рукой по ковру, он стукнул ладонью о железный край каса – и зашипел от острой боли. Вскинув ладонь к глазам, увидел, что края царапин разошлись и тоже набухают кровью.

– Да что ж такое, – прошипел Тарег.

Сцапав наконец платок, он зажал нос и снова осмотрел предательскую левую руку. Царапины саднили и продолжали кровоточить. В глазах у него все поплыло, но нерегиль стиснул зубы и справился с головокружением.

– Пора, – сказал он сам себе и отнял промокший платок от носа.

Кровь остановилась. Тарег умылся водой из смотрильной чаши – браслет он вынул и положил обратно в рукав, – сполоснул отозвавшуюся немедленной болью руку и туго обмотал ее оставленным Махтубой полотенцем.

Через мгновение в комнате уже никого не было – только качнулась занавесь в проеме окна. А еще через несколько мгновений на улице послышался топот копыт.

Фиолетовый квадрат платка с кучей вещей остался лежать посередине комнаты, сиротливо переливаясь в свете трех мигающих свечек. Из сада потянуло ветерком – и свечки погасли.

Несколько дней спустя

Утро застало нерегиля в долине Дейлема. Поросшие соснами и каменным дубом холмы вздыбливались горами, желто-рыжие скалы спускались в долину причудливыми уступами. Там и сям виднелись построенные из такого же камня низкие дома, крытые красноватой черепицей, – казалось, они хотели слиться с камнем и спрятаться от чужих взглядов. Над некоторыми вилаятами еще курился дымок – и это был не дым очага. Дейлемиты слыли упрямым и непокорным народом – и халифской гвардии пришлось в этом убедиться. Каждый вцепившийся в скалы дом отчаянно сопротивлялся. Говорили, что из Дейлема войска не привели ни одного пленника – все жители предпочли сражаться и умереть, нежели по-верблюжьи склонить колени и отправиться на невольничий рынок.