Магистр - Валерий Большаков

Ночь прошла спокойно – к Садам Саллюстия не долетали крики перевозбуждённых римлян, отыскивавших «бургундов», назначенных врагами, или самих несчастных «врагов», отбивавшихся от желающих их ограбить или убить. Неясные шумы, доносившиеся с холмов Рима, гасились чащами деревьев. Куда слышней были птичьи трели, уханье сов, шорохи мелкой лесной живности.

Заночевали в купальне. Вместо перин Олег постелил охапки веток и вороха опавших листьев, простыней послужил плащ Котяна.

Сухов спал чутко, держа под рукой древний римский меч-гладиус – недавний трофей печенега.

Где-то под утро он проснулся и замер, прислушиваясь. Показалось ему, что ли? Да нет, вот опять – вроде стонет кто-то.

Приподнявшись на локте, Олег встретился глазами с Котяном.

– Слышал? – проговорил он одними губами.

Бек кивнул и показал пальцами: сходим, посмотрим? Сухов кивнул и неслышно поднялся, вооружаясь мечом.

Едва начинало светать, небо в восточной стороне неясно серело. Деревья поднимались чернеющими колоннадами, ещё больше нагнетая тьму. Олег прислушался, уловил стон и двинулся на звук.

Слух привёл его к прогалу меж двух столетних платанов – прямо на выступавших корнях лежал человек в рваной накидке, руку и ногу его покрывала корочка засохшей крови.

– Потащили, – шепнул Сухов.

Находка раздражала его, первая медицинская помощь жертвам переворота не входила в планы. Но не бросать же, в самом деле.

В купальне, при свете маленького костерка, разведённого Еленой, Олег получше рассмотрел раненого. Это был мужчина в годах, коренастый и небритый, с короткими кривыми ногами и шапкой пепельных волос. Дряблые мешки под блестящими черными глазами придавали ему скорбный вид сенбернара, потерявшего любимого хозяина.

– Кто ты такой? – прямо спросил печенег.

– Камилл моё имя… – проговорил спасённый слабым голосом. – А вы кто?

– Тебя кто подстрелил?

– Головорезы этого выученика Сатаны…

– Альбериха?

– Его…

– Тогда вы у друзей, – заключил Олег. – Мы тут тоже от этого выродка спасаемся.

– Вот думаем, как бы Рим на уши поставить, – сказал Котян.

– Или на рога, – добавил Тарвел. – Это уж как получится.

Булгары засмеялись. Из их хохота выделился смех Елены, похожий на звон хрустального колокольчика.

– Рим?! – выпучил глаза Камилл. – Это что, шутка такая?

– Да нет, – сказала Мелиссина, ловко обрабатывая ему рану, – мы серьёзно.

Камилл настороженно оглядел лица окружающих.

– Сила нужна, – опасливо сказал он. – И власть немалая.

– Сила скоро прибудет, – проговорил Котян значительно, – а власть… – печенег указал на Сухова. – Перед тобой имперский магистр, спаситель короля Гуго и разоритель Неаполя!

– Бек! – нахмурился Олег. – Болтаешь много.

– Да ладно! – отмахнулся Котян. – Ему тут ещё денька два отлёживаться, кто узнает? А потом подойдёт флот…

– Вы – магистр?! – вытаращился Камилл.

– Магистр, магистр… Тарвел, подогрел бы вина, что ли. Не поедим, так хоть согреемся.

– Уже!

Булгарин снял с костерка кувшин с парящим вином.

– Пейте неразбавленным! – ухмыльнулся он, подавая сосуд Сухову.

Магистр сделал несколько хороших глотков и передал кувшин Елене. Женщина отпила слегка и, поддерживая голову Камилла, угостила его.

– Не знаю, – пробормотал тот, отпыхиваясь, – умно я поступаю или глупо, но открою вам тайну… – выждав паузу, он торжественно заявил: – Я – егошуит!

– Его… кто? – не разобрал Котян.

– Егошуит! Еретики мы, гонимые, нас с полтыщи наберётся по всему Риму.

– Можно полюбопытствовать? – спросил Олег старикана. – В каком вы сане?

– Я епископ, – мягко улыбнулся отец Камилл. – Но обошелся без папского рукоположения. Наша община избирает духовное начальство поднятием руки, как и восемьсот лет тому назад. Помогают мне пресвитеры и субдиаконы, диаконы и диакониссы. Мы вместе молимся и вместе трудимся, а по воскресеньям собираемся на общие трапезы-агапы, где я раздаю хлеб, преломленный диаконами…

– Папа, конечно, числит егошуитов в еретиках?

– О, мы многажды погрязли в ересях… – усмехнулся отец Камилл. – По его, разумеется, мнению! Егошуиты, например, согласны с Оригеном в том, что ад не может быть вечным. Бесконечная длительность осуждения зла противоречит всемогуществу Бога… Мы также придерживаемся учения монаха Пелагия, отрицавшего первородный грех. А раз не было грехопадения, то и люди не отягощены виною. Следовательно, крещение не искупает грех первородства, оно лишь приобщает верующего к жизни общины, к вступлению на путь добрых дел.

А вот Августину всё человечество представляется совокупно ответственным за грехи Адама, в силу как бы органической порочности, что передаётся от отца к сыну через зачатие. И, стало быть, даже для семейного человека плотское желание есть похоть неуёмно греховная…

– Августин был больным человеком, – вставил Олег, – с искривленной психикой.

– Верно, но сколько ж его концепции спровоцировали человеческих катастроф, мучений и горя! А посему егошуиты против учения Августина, этого «отца церкви». Зато мы разделяем воззрения священника Ария, верно понявшего неравносущность Бога и Иисуса. Егошуа Назорей был рожден человеком, в том и сокрыто величие жизни Его, что Бог дал воскреснуть Ему! В том пример людям! Истинно говорю вам – нет смысла в том, чтобы провозглашать Егошуа сыном Бога. Ведь такое утверждение сразу умаляет подвиг Его жизни и удаляет момент чуда! Где ж удивительное в том, что Сын Божий воскрес?! У него ж божественная природа, для Сына Божия Воскресение так же обычно, как для нас – пробуждение ото сна… – Ослабев от говорения, отец Камилл передохнул, хрипло дыша и облизывая губы, а после продолжил: – Егошуиты согласны и с выводами епископа Нестория, утверждавшего, что Мария не может быть почитаема как «Матерь Божья», ибо она есть всего лишь «мать Христа», смертного, как и все другие… И не мы ли по праву можем называться христианами? Ведь мы, и только мы исповедуем те начала веры, за кои принимали смерть великомученики и святые в правление Нерона! Потому и обрушиваются на нас гонения, что вера наша еретическая – только не в ругательном смысле, а в первоначальном, ведь hairesis – это «особые вероучения»… От них и родится истина!