Сказки врут! - Ирина Шевченко

— О, ты уже не спишь? — заглянул в комнату Антон. — Хочешь… Чего-нибудь хочешь?

— Чего-нибудь — нет. Только пить. А омлета, боюсь, мне не оставили.

— Обижаешь!

Охотник умчался на кухню, а через минуту вернулся со стаканом минералки и тарелкой.

— Ну и-и?

Омлет был очень вкусный, несмотря на то что давно остыл. Повезло все-таки Ксюше, да…

— Настя, знаешь, что я подумал?

— Что?

— Ну мы с тобой теперь вроде как не чужие. — Антон смутился, но краснеть не стал. Жаль, у него это так мило выходит. — Ле Бон, конечно, ничего такого не говорил, но… В общем, я решил, что ты мне теперь как бы сестра… Двоюродная. Или троюродная. Дашь мне свой номер? А я тебе свой запишу. Созвонимся потом как-нибудь. Может, в гости к нам выберешься. На Хортицу съездим, там красиво, тебе понравится…

Нет худа без добра: вот я и братом обзавелась.

Хорошо, что Антон решил таким образом трактовать этот кровный бартер, а то Ксюшка-то у него наверняка ревнивая. Искусает еще, а мне не слишком хочется потом прививки от ложной ликантропии делать и полгода лысой башкой отсвечивать.

— Ты чему улыбаешься?

— Ничему, Антош. Просто так. А Серый где?

— Он… Они с Соколом там, в комнате. Разговаривают. Позвать?

— Нет, не нужно, — решила я. — Пусть общаются, раз есть о чем.

— Ле Бон сказал, чтобы ты одна не оставалась…

— А ты со мной не посидишь?

— Я посижу, если не возражаешь, — сказала от двери Нат.

Она неспешно приблизилась к нам, положила руку на плечо охотника:

— Иди, Антоша. А мы тут… О своем, о женском.

Что-то изменилось в ней. Синие глаза уже не казались такими яркими и будто поблекли, веки припухли, заметнее стали тянущиеся к вискам тоненькие лучики морщинок.

— Наташ, что случилось? — спросила я, когда новоявленный братец вышел из комнаты.

— Ох, Настя. — Она не присела — буквально упала рядом. — Настенька…

И вдруг разрыдалась, порывисто прижав меня к груди.

— Спасибо тебе. Спасибо, — слышала ее негромкие всхлипывания. — Милая моя, хорошая, спасибо.

Я оторопело молчала, не понимая, чем вызвала эти слезы и за что удостоена горячих благодарностей. Пусть успокоится, тогда сама объяснит.

— За Сокола, Настя, за него… — Она начала рассказывать еще до того, как иссякли слезы, и я с трудом разбирала слова. Но еще меньше понимала их смысл. За Сокола? Спасибо? — Ле Бон сказал… Сказал, что шансы были минимальные. Ты должна была просто подойти к нему и… А ты сдержалась, смогла. Спасибо.

— Наташ, я…

Я этого не сделала бы. Никогда. Но мне не позволили договорить.

— Жизнь — сложная штука, Настя. — Нат отпустила меня, позволив снова прилечь на подушки. Утерла рукавом слезы. — Слишком сложная, особенно наша. Работа, будь она неладна. Положение. Черствеешь, грубеешь. Перестаешь замечать и ценить что-то важное. Но есть вещи… Я не знаю, как объяснить. Вещи, события, люди… Якоря, которые удерживают тебя, не дают сорваться. И Сокол — мой якорь. Один из немногих оставшихся. Поэтому… Давай я тебе просто расскажу? Это не бог весть какой секрет, но в наших досье тот случай не значится, и известно о нем немногим. А ценен он, наверное, только для нас двоих… А может быть, только для меня. Это давно было. Мы с Францем год как поженились, ждали ребенка. Ты же знаешь, как ведьмы рожают? Ах да, откуда тебе… В общем, смысл сводится к тому, что ведьма — я ведь тоже ведьма в каком-то плане — обязательно должна пройти весь путь до конца, должна родить ребенка самостоятельно, впустить его в мир, поделиться жизнью, поделиться силой. Это не просто приметы — это научная теория, подтвержденная многовековой практикой. Ну а мне с моими, хм, вокальными данными, сама понимаешь… Вдруг закричала бы как-то не так? Не сдержалась бы? Франц за полгода нанял лучших специалистов, оборудовал родильную палату прямо у нас в доме. Какие-то серьезные дядьки осматривали меня, что-то измеряли, записывали, обещали во всем разобраться и найти приемлемый выход… А за три недели до установленного срока Ник решил появиться на свет, и выход нашелся только один — кесарево. И вот представь, меня уже готовят к операции, я реву, как дура, вокруг врачи бегают, и входит Сокол. Кирилл тогда у нас жил, а он просто к брату приехал — я о нем и думать забыла: гуляет себе мальчик по усадьбе, ну и пусть гуляет. А тут зашел: халат, шапочка — до сих пор не знаю, кто их ему дал, — настоящий доктор, и плевать, что только-только на второй курс перешел. Подходит ко мне и вдруг как схватит за горло. «Ты у меня, — говорит, — Наташка, сейчас родишь и не пикнешь», а я смотрю на него и понимаю: и правда не пикну. И так страшно стало: мне же и до этого предлагали искусственную немоту устроить, только предупреждали, что голос, возможно, полностью уже не восстановится. То есть голос-то восстановится, а способности — уже нет. И тут этот недоросль влез! И хоть бы что ему. Я в панике, а он присел в сторонке и, представляешь, командует оттуда врачам: давайте, мол, начинайте, а я посмотрю. Насть, поверишь, убить была готова. Я мужа не пустила, не хотела, чтобы он это видел, а тут какой-то пацан заявляет, что он посмотрит! Слова сказать не могу, слезы в два ручья, меня чуть ли не силком на родильный стол волокут… А этот нахал еще и ухмыляется: «Гордись, Наташка, ты у меня первая будешь!» А потом… Потом помню, как Ник закричал. Слава богу, не в меня удался. Слышу его и чувствую, что и сама уже могу… Да так могу! А Сокол… Акушерка Ника обтерла, в пеленку завернула и мне несет, а он просто подходит и, ни слова не говоря, забирает у нее малыша и уже сам приносит мне. «Поздравляю, — говорит, — у вас мальчик… Всегда мечтал это сказать». Разворачивается и уходит. Оказалось, у него в тот вечер самолет был домой. И увиделись мы в следующий раз уже почти через три года, когда он насовсем к Кирюшке перебрался…

Натали умолкла, перевела дух, смахнула вновь выступившие за время рассказа слезы и посмотрела на меня:

— Прости, сентиментальные бредни… Только не знаю, как еще объяснить, кто он для меня и что. И сколько у нас потом еще всего было, но тот день…

— Я понимаю, Наташ. Честно, понимаю.

Я действительно ее понимала, как понимала и то, о чем Натали не сказала и что она, возможно, сама не успела обдумать за то короткое время, пока смотрела на нож, готовый обрубить ее якорь: если бы мне недостало сил сдержаться, крик баньши убил бы меня уже в следующую секунду. Хорошенький был бы конец у нашей сказочки, Сокол. Жили они недолго и несчастливо, зато умерли в один день.

Как же здорово, что еще есть на свете настоящая дружба. М-да…

— А хочешь я тебе фотографии покажу? — предложила Нат. — Ника, Франца, дом наш? У нас там хорошо. Может быть, приедешь как-нибудь. А что? Давай, а? Паспорт есть? Я тебе визу за день оформлю…

Угу. Сразу же после Хортицы — к вам.