Кривая дорога - Даха Тараторина

Выселки. Три месяца назад.

— Зачем тебе с ним? Не надо, не ходи! Это не твоя беда!

Высокая худая женщина изо всех сил топила ужас в самой глубине тёмных глаз. Ей не нравилось, когда муж уходил на охоту. Никогда не нравилось. Но он уходил снова и снова…

Петька прижал жену к широкой груди: тонкая, как лоза, нежная и бледная, она в его руках трепетала, точно птенец.

— Не боись, Стася! Чать, не в первый раз. Вернусь — пряников принесу младшему.

— А мне?! — тут же встрепенулся старший, не желающий отходить от матери; весь в папу: высокий не по годам, вихрастый и светленький. Только брови у обоих братьев чернели вороньими перьями на круглых светящихся счастливой наивностью лицах.

— И тебе принесу, воробей! Как забыть?

Богатырь подхватил сына на руки, покрутил до радостного визга, подбросил в воздух.

— Обронишь, — безнадёжно предупредила Стася. Не обронит, сама прекрасно знала. Петька в детях души не чаял — скорее бы сам упал.

Черноволосая, хрупкая, едва не прозрачная, она осиной дрожала на тёплом летнем ветерке, никак не могла согреться. Словно чувствовала, что что-то не так. А что — поди пойми.

— Не ходи, — последний раз попыталась она.

— Вечно одно и то же, — Петька отмахнулся. — Три года ни с чем возвращались, и в этот раз ничего не поменяется. А Гриньке всё спокойнее станет.

— Не станет. Ты же видишь: осунулся, нелюдим стал, глаза — как звериные… Не ходи с ним! Не к добру!

Стася кинулась к мужу, готовая за колени хватать, лишь бы не уходил. Не в этот раз! Но крепкий и статный, как Лель, ступивший на землю, Петька лишь приподнял её и переставил левее, убирая с дороги.

— Гринька мне друг. В своём он уме али в чужом, а я с ним иду. Он много чего напридумывал, много во что верит…

— Сам-то веришь? — жена безнадёжно перебирала узелок, перекладывая вещи: снедь сверху, чтобы не помялась. Одёжу вниз — ей ничего не сделается.

— Я видел волков. Больших и слишком умных, — вихрастый принял узелок, чмокнул жену в щёку. Подумал и поцеловал ещё раз, как должен муж целовать жену. Пока мальчишки не видят. Мелкие ещё, спрашивать начнут, чего это взрослые делают. — И они мне не понравились. Коли Гринька прав, поганой нечисти нет места среди нас.

— Если ты не вернёшься…

Петька остановился, услышав, что голос жены сорвался на крик. Может, ну её, эту охоту? И друга посадить в подвал на недельку или две, как попытался в своё время егойный батя, чтоб одумался и не мешал добрым людям жить своей жизнью? Женится на той же Заряне, что со Стасей водится, и забудет, как страшный сон, увиденное в пьяном угаре.

Не забудет. Потому что глаза у него и правда звериные. Либо убьёт оборотня, либо сам ума лишится. А Петька очень хотел вернуть старого друга.

— Если ты не вернёшься, я всех со свету сживу!

— Сживёшь, с тебя станется, — гыгыкнул Петька. Но так и не обернулся. А то ведь и правда никуда не пойдёт — дурное предчувствие, не иначе.

Она стояла на дороге, не двигаясь, с поднятой узкой ладонью — прощалась; не трогалась с места, пока муж уверенно шагал по двору, пока мелькала над успевшим покоситься забором его льняная макушка, пока слышались голоса его спутников: торопливые, возбуждённые… Не иначе, нашли что-то. Когда Петька совсем скрылся из виду и возгласы стихли, Стася, обронив наземь привычную светлую прощальную улыбку, медленно опустила руку и бегом кинулась в избу.

— Мама! — попытался ухватить её за мазнувший по лбу подол старший из детей. Куда там!

Женщина бежала в дом, спотыкаясь; упала, зацепившись о нижнюю подгнившую — всё мужу поправить некогда! — ступень крыльца, не отряхивая рук и не глядя на прореху в понёве, неслась дальше. Младшего она чуть не за шкирку выкинула из дома. Тот, не успев собрать важные игрушки, зашёлся рёвом, призывая брата на помощь. Скорее! Скорее! Успеть бы…

С разбегу бухнулась на колени, проскользив последнюю сажень по полу, схватилась, словно тонущий за бревно, за резную крышку сундука. Раньше в нём хранилось приданое, но вот уже три года, как его место заняло нечто куда более ценное.

Нынче свадебный наряд в их доме носит не Стася. Женщина бережно достала соломенную куколку, одетую в праздничный убор. Рубаха не по размеру: рукава крыльями свисают до самого пола, подол — точно хвост огромной страшной птицы. Куколка глядела безглазым лицом; чернявая, как и поклонившаяся ей женщина, простоволосая. Бледная и холодная, будто не из соломы её сплели, а из снега слепили.

— Маренушка, — хрип не выпускал голос наружу, лишь губы, дрожа, повторяли страшное имя, заклинали, как делали уже не раз, заученно молили, — Маренушка, Зимушка, Ноченька! Никто из богов не отвечал мне, никто не отозвался… Молю тебя, Чёрная Богиня, защити мужа! Обереги! Укрой узорным крылом тех, кто тянет его в бездну! Возьми жертвой всех, кто рядом… Возьми Гриньку, охотников проклятых забери, забери волков и людей, только насыться! Отпусти мужа! Нет мне без него жизни, одна тьма и холод, как нет и тебе жизни без любимого! Отпусти сокола ясного, любую жертву проси, только не забирай! Маренушка, Зимушка, Ноченька…

Сыновья отчаянно колотили в дверь, требуя впустить их или хотя бы подать голос.