Игра в умолчания - Макс Мах

люблю молоденьких женщин, а не старух вроде тебя. И не строй мне глазки! Согласен, ты великолепно сохранилась, не то что моя бедная Анна. Представляешь, моя маленькая голубоглазая фея успела превратиться в старую и сухую, словно корка черствого хлеба, каргу! Но! – хохотнул он, издав рокочущий горловой звук. – Вокруг полно других юных фей. А тебе… Сколько тебе лет, Ада? Лет восемьдесят, я чаю, никак не меньше, и меня, уж извини, с души воротит, только представлю, что играю с тобой в «папу‑маму»!

Вот теперь он развеселился, так развеселился, смеялся и смеялся, брызгая слюной, а Ада молчала. Она ждала. Ей торопиться было некуда.

– Нет, это все глупости! – сказал Альмус, отсмеявшись. – Я не злодей, Ада, и ты не юная пленница, изнасиловать которую сочтет своим долгом любой уважающий себя разбойник или тиран. Ты ведь слушала в детстве те же сказки, что и я. Сама знаешь. Но мы не в сказке, дорогая. И я пришел не затем, чтобы куражиться. Я тебя сейчас задушу, Ада, а лорду де Койнеру мы скажем – умерла во сне. Ничего личного, – осклабился он. – Хотя я и не забыл, как ты отказала мне тогда, во время праздника Равноденствия. Но дело, повторюсь, не во мне, а в Ольге. Суд в Квебе… Ты же понимаешь, не так ли? То ли да, то ли нет, а что, как оправдают? Каспар твой родственник, а Ольга – моя. Своя рубашка ближе к телу…

– И то верно, – согласилась Ада, завершая трансформацию. – Своя рубашка ближе к телу.

Слова прозвучали глухо и невнятно – волчья пасть не приспособлена к членораздельной речи, но и не делает ее невозможной. Во всяком случае, такая пасть, какая возникает при задержанной трансформации, когда полного обращения не происходит, и меняющий облик останавливается как бы на половине пути.

– Прощай! – Окутанный магией зова Альмус даже не заметил, что уже минуту перед ним стоит не Ада фон дер Койнер, а кто‑то совсем другой. – Иди с миром!

Удар когтистой лапы в горло по результатам ничем существенно не отличается от раны, нанесенной кинжалом: раз, и человек заливается кровью, с сиплым хрипом пытаясь втянуть воздух в агонизирующие легкие, но не способный этого сделать.

«Вот и все! Тридцать лет!» Она чувствовала невероятный подъем, силу, счастье, сладость обращения, даже если это было медленное обращение.

Толкнув умирающего от себя, Ада опрокинула грузным телом Альмуса стоявшего у того за спиной слугу с факелом. Этого то ли слугу, то ли наемника она убила походя, выбираясь из камеры в коридор. Здесь стоял второй слуга барона, но это были и вовсе пустяки: человек не ждал встречи с оборотнем, тем более так скоро.

– Надеюсь, – сказала Ада, возвращая себе человеческий облик, – это останется строго между нами!

– Не бойся, тетя, я никому об этом не расскажу, – пообещала девочка, залезая Аде в карман.

– Вот и славно! – улыбнулась Ада, запихивая в свою бывшую камеру последний труп и закрывая дверь на засов. – А теперь давай найдем Ремта и Сандера и уйдем отсюда подальше. Замок Линс начинает действовать мне на нервы.

[1] Несколько измененная строфа из стихотворения М. Ю. Лермонтова «Выхожу один я на дорогу…». У Лермонтова вместо слова «природа» стоит – «пустыня».

Глава 9

ГЛАВА 9. Птица удачи

1. Двенадцатый день полузимника 1647 года

Он очнулся от крика неясыти. Птица подобралась так близко, что впору удивиться или испугаться, но Керст находился не в том состоянии, чтобы «углубляться в детали».Так что все произошло несколько иначе: неясыть заорала над самым ухом, и он очнулся, чувствуя себя слабым и больным, но отнюдь не испуганным.

«Кажется, это становится традицией…» Сандер снова был скорее болен, чем здоров, и порядком дезориентирован. Он напрочь не помнил, что с ним случилось и отчего висит он теперь мешком на чьем‑то крепком плече.

– Я… – сказал он, пытаясь что‑нибудь рассмотреть в плотной тьме, окружавшей его со всех сторон.

– Тише! – шикнула на него «неясыть». Вернее, осадила его дама Адель, в приглушенном голосе которой Сандер Керст с удивлением обнаружил определенное сходство с криком разбудившей его птицы.

«Какого черта?!» И тут он окончательно пришел в себя. Вернулись и чувства.

Сандер понял, что висит на плече одного из проводников – рыжего Ремта Сюртука – и что вместе с дамой Адель они прячутся в зарослях у подножия огромной крутой скалы. Именно из‑за этого довольно светлая ночь показалась ему вначале тьмой кромешной. На самом деле вокруг было темно, но не настолько, чтобы не рассмотреть этого дикого места и дамы Адель, успевшей, что характерно, расстаться с ручными и ножными кандалами.

– Где мы? – спросил он, переходя на шепот. К слову, на этот раз речь далась ему гораздо легче, чем пару секунд назад, и вообще…

– Спасибо, Ремт, – добавил он еще через мгновение, оценив изменения, происходящие с его организмом. – Вы можете меня отпустить, я чувствую себя вполне прилично.

– С удовольствием! – И мастер Ремт без церемоний свалил Сандера с плеча на землю, на корни дерева, больно ударившие в ребра, на колкую каменную мелочь, заставившую «взвыть» от боли плечо, грудь и бедро.

– Ох! – вскрикнул Сандер, едва не лишившийся от удара дыхания.

И в этот момент где‑то слева – метрах, надо полагать, в трехстах на восток, если верить обманщице луне, – прокричала другая неясыть.

«Тина?» – удивился Сандер.

– Идемте! – скомандовал Ремт. – Нас ждут. Быстрее.

«Ну, быстрее так быстрее». Подавив стон и желание помянуть в полный голос всех святых и их треклятые добродетели и пороки, Сандер поднялся на ноги и, не мешкая, поспешил за Ремтом и Адой.

Пройдя с десяток шагов