Лиходолье - Елена Самойлова

Так этот, второй, и есть та самая «наставница», про которую мне когда-то рассказывал Искра по дороге к Лиходолью? Та самая «первая любовь», которая навсегда остается в памяти сладкими воспоминаниями или горьким, тяжелым уроком, который пришлось выучить?

Тихий, тренькающий звук – это волосы-струны «наставницы» сплелись в тугой жгут с острым кончиком и неожиданно быстро, так, что я даже не успела увидеть это движение, ударили в горло Искры, все еще удерживающего обеими руками проталкивающийся в бок «штырь», не давая ему проникнуть еще глубже. Харлекин захрипел, но все же попытался стряхнуть с себя усевшееся на грудь железное чудовище, обросшее хлопьями ржавчины, дернулся, на свой страх и риск освобождая обе руки и одним толчком отбрасывая противницу в сторону, к колодцу.

Вот только на этот раз Искра не поднялся, оставшись лежать на мостовой и дыша с каким-то жутким бульканьем и присвистом.

Из оцепенения меня вывел именно этот звук. А еще – топот за спиной и резкий предупреждающий окрик Викториана в момент, когда оборотница встала, опираясь кривоватой, будто бы неровно сросшейся рукой с обломанными когтями на выщербленный бортик колодца, и двинулась ко мне.

Быстро. Очень быстро.

– С-с-с-стой!!

Искаженная морда харлекина с темными, кое-где стершимися железными зубами, с покореженной челюстью замерла на расстоянии ладони от моего лица. От этого существа пахло сыростью, мокрой ржавчиной и болотом, оно казалось таким тусклым, что было заметно лишь благодаря четкому контуру ореола души. Оно застыло, пристально всматриваясь в мое лицо, и я видела, как внутри него разгорается огонек-одержимость. Желание столь сильное, что было не удержать ни здравому смыслу, ни инстинкту самосохранения. Вот только этот огонек очень сильно отличался от того, что я видела у Искры или Вика. Не золотой и не рыжий – багряно-красный с фиолетовыми подпалинами.

Голод. Лютый, ничем не сдерживаемый голод, грызущий изнутри и толкающий на отчаянные поступки.

Краем глаза я заметила густую черную тень, ползущую по стене к дудочнику, появившемуся в узком переулке между домами и уже подносящему к губам свою волшебную свирельку, тонкую, как серебристый лунный луч, яркую, перемигивающуюся огоньками всех цветов радуги.

Все верно, мы первыми нарушили перемирие, установленное Мореей. И за Виком пришла тень материнского проклятия, сделанного на смерть.

Запела волшебная дудочка, заметалась между тесно сдвинутых домов пронзительная мелодия – и потянувшийся ко мне железный оборотень застыл, скованный невидимой удавкой.

Тень соскользнула на мостовую, заметалась вокруг Викториана, как волк у овчарни. Ведь вот она, добыча, совсем рядом, надо только найти лазейку…

– Вик!! Дай мне руку!

Он посмотрел на меня, бегущую к нему во весь дух, поверх инструмента, но послушался.

Отнял дудочку от губ и протянул мне ладонь, вокруг которой густым облаком клубилась непроглядная тьма…

Глухой рев за спиной, оскорбленный, озлобленный.

Я успеваю только дотронуться кончиками пальцев до мерцающей сквозь черноту метки на запястье змеелова, перехватывая «зерно» проклятия, стаскивая его, уже проросшее, с руки Вика, как меня сбивает с ног что-то тяжелое, холодное. Плечо и ключицу пронизывает острая боль – харлекин вгрызается в него, как собака в кость. Слишком торопится, слишком голоден – и потому промахивается мимо уязвимой шеи, хватаясь за то, что оказалось ближе. Он даже не пытался вырвать кусок плоти – просто держал, как заржавленный железный капкан, боясь разжать челюсти, чтобы не упустить добычу.

Где-то кто-то кричит, голоса сливаются в неясный гул.

«Зерно» проклятия, зажатое в моем покрытом золотой чешуей кулаке, выскальзывает из ослабевшей, раскрывшейся ладони и приземляется на ворох длинных волос-струн, разметавшихся по мостовой рядом со мной.

Мгновенно прорастает, впитываясь в них, как вода, попавшая на иссушенную, превратившуюся в песок почву.

Харлекин замирает, тяжелые челюсти разжимаются, и в уши мне ударяет тонкий, обиженный и почти человеческий вой.

Кто-то хватает меня за руки, выволакивая из-под оборотня. Мельком успеваю заметить белое, как бумага, лицо дудочника, торопливо оттаскивающего меня в сторону, и лишь потом мой взгляд падает на харлекина, к которому перешло наложенное на Вика материнское проклятие.

Его уже почти не видно за густым черным облаком, которое втягивалось в узкую полоску тени, отбрасываемой колодезным журавлем. Втягивалось вместе с харлекином с мерзким, противным скрежетом, будто бы металл доспехов железного оборотня сплющивало, сминало с огромной силой, чтобы протолкнуть огромное существо в узкую дыру шириной с мою ладонь…

– Вот тебе и материнское проклятие, – потрясенно пробормотала я в наступившей тишине после того, как облако исчезло в полоске тени, унеся с собой бывшую «наставницу» Искры. Викториан, все еще державший меня обеими руками за запястья, только судорожно выдохнул, так и не произнеся ни слова. Пальцы он сумел разжать только после того, как в переулке загрохотали тяжелые, подкованные железом сапоги и зазвучали голоса огнецкой стражи, появившейся, как всегда, уже после того, как драка закончилась.

Я кое-как встала и подошла к Искре – тот лежал на спине в свете фонаря, и было видно, как стремительно затягивается дыра в горле. Еще немного, и он сможет сменить форму на человеческую, не рискуя истечь кровью.

– Все будет хорошо, – тихо шепнула я, осторожно кладя ладонь на поцарапанную щеку харлекина. Тот скосил взгляд на мое окровавленное плечо, уже покрывшееся золотой чешуей, и тяжело отвернулся.

– А я что говорю – милые бранятся, только тешатся, – услышала я обрывок разговора. Повернула голову, с удивлением глядя на Викториана, объяснявшегося с рослым огнецким стражником по поводу ночного погрома. – Вон все разнесли как, выясняя отношения.

– И что, выяснили? – едко поинтересовался стражник, оглядываясь по сторонам. Но поскольку мертвых тел, равно как и луж крови, на площади не было, приходилось верить на слово. Или хотя бы делать вид.

– Как видите. – Дудочник усмехнулся, кивнув в нашу сторону. – Странная у них любовь, нелюдская. Мне, как человеку, не понять.

Любовь?

Я посмотрела на Искру, который глубоко вздохнул и приподнялся на локте, по-прежнему глядя куда-то в сторону. Синеву спокойствия затопило темное, непроглядное чувство вины с фиолетовым оттенком злости не то на себя, не то на меня, не то на всех сразу.

– Придется возмещать ущерб. – Стражник возвысил голос, обращаясь уже к нам с Искрой. – Эй, вы двое! Завтра с утра к мировому судье. Либо платить будете, либо на общественные работы отправим! И в следующий раз отношения выясняйте за городской стеной, вам понятно?

Понятно. Куда уж там не понять?

Вик подошел ко мне и присел рядом на корточки, осторожно отклеивая от золотой чешуи пропитавшиеся кровью обрывки сорочки.