Младший конунг - Вера Ковальчук

— Я найду, что объяснить, — с долей раздражения ответил Регнвальдарсон. Хильдрид лишь вздохнула. — Оставь, матушка. Бера — не моей крови. Она саксонка.

— А дочь Ятмунда — нет?

Он не ответил.

— И потом, — продолжила женщина. — Моя мать тоже была иной крови.

— Да-да, я знаю, бабка Алов по рождению валландка.

— Нет, не валландка. Она родилась в Галицуланде, просто жила с семьей в Валланде. Но это и неважно. Чем же я хуже оттого, что моя мать — не северянка? А твой сын чем хуже, что мать у него — саксонка?

— Ничем, ничем, — он отмахнулся.

Гуннарсдоттер вздохнула и отвернулась.

После пира Хольгер долго не давал ей уснуть — он пел песни своей жене. Эльфрид тихонько уговаривала его не шуметь, но викинг ее не слушал. Потом песни перешли в звуки смачных поцелуев, и Хильдрид заткнула уши. Она зарылась лицом в набитую гречишной шелухой подушку и незаметно уснула.

А утром Хольгер заявил дочери Гуннара, что останется в Британии. Не навсегда — лишь на то время, которое потребуется его жене, чтоб окончательно оправиться после родов, и ее сыну, которого викинг назвал Торстейном, в честь отца — чтоб немного подрасти и окрепнуть.

— Сейчас ранняя весна. Ночи холодные, — объяснил он. — А ребенок слабенький. Я не позволю сыну Торстейна умереть от холода. Да и Эльфрид слабенькая. Она же не наша соотечественница, всего лишь саксонка. Ты понимаешь, ей можно это простить.

— Я понимаю, конечно.

— Я подожду лета, тепла. Наши купцы ходят туда-сюда все лето. Я попрошу кого-нибудь из них прихватить нас и привезти в Трандхейм. Ты ведь сможешь обойтись без меня, верно?

— Да, хоть мне и будет тебя не хватать, — улыбнулась Хильдрид. — Но я тебя понимаю. Я вижу, вы поладили.

— Мы не могли не поладить. Ведь ее любил мой брат, — Хольгер нахмурился. — Неважно. Она моя жена.

— Уверена, она и тебе родит сына, — сказала Гуннарсдоттер, желая его подбодрить. — И у Торстейна будет братик.

— Не знаю. Она такая слабенькая...

— Моя мать была еще слабее. Но родила пятерых детей. Выжили только мы с братом, ну так и что? И у уроженок Нордвегр такое случается. Чем слабее женщина внешне, тем сильнее она внутри.

После разговора с Хольгером дочь Гуннара наведалась в монастырь, там ее исповедал и причастил священник, который крестил ее. Он же напутствовал ее короткой проповедью.

«Лосось» отчалил ранним утром. Хильдрид сидела на корме, держала обеими руками рулевое весло — одной уже не решалась — и была счастлива. В лицо ей дул ветер дальних странствий, он и прежде-то тревожил ее душу, а теперь просто пьянил. Даже эль, подаваемый при дворе конунга, не мог сравниться с немного горьковатым морским запахом, с ароматом водорослей, выброшенных прибоем на берег, с солоноватыми брызгами. Этот ветер мигом разгладил морщинки на ее лице.

Ее провожали многие — почти все люди Орма, многие из людей Ятмунда. Большинство тех, кто ждал отплытия «Лосося» на самом берегу, встречали Хильдрид в бою на Северне и помнили о ее поединке с Эйриком. Почти все они звали ее по прозвищу — Вороново Крыло — или по имени «Хильдир», на которое она, впрочем, привычно отзывалась. Был среди них и Кадок — он принес ей прощальные подарки, уговорил взять их с собой и высказал сожаление, что им не пришлось сражаться плечо к плечу.

— Ты дралась прекрасно, — сказал он. — Жаль, что я не видел, как ты оттяпала голову у Эйрика. Он только того и стоил.

— Стоил того, чтоб его убила женщина? — рассмеялась Хильдрид. Ей было хорошо, и она готова была даже этого сакса обнять и расцеловать на прощанье.

— Нет, просто... — Кадок запутался в трудностях нордвегрского языка и осекся. Еще пару мгновений он пытался найти подходящие слова. — Нет, просто стоил смерти. Буян он, разбойник. Плохой вождь. Плохой тан.

— Тан?

— Ну, по-вашему... Хевдинг.

Она ласково кивнула ему и взобралась на планшир своего драккара.

— Смотри, — крикнула Хильдрид сыну. — Твоя сестра осенью выйдет замуж. Ждать ли шурину тебя на свадьбе?

— Надеюсь, что да, — крикнул в ответ Орм.

— Тогда вскоре встретимся! — и женщина отвернулась. Теперь она смотрела только вперед, на линию горизонта.

Корабль подхватил ветер. Это было облегчением для большинства викингов — сложить весла вдоль прохода и распустить парус пошире. Альв присел у борта рядом с Хильдрид, прислонился плечом к планширу и замер. Остальные сидели на румах, кто-то улегся в проходе, работали лишь те, кто возился с парусом. Потом уставшие менялись, и лишь дочь Гуннара никто не смел заменить у рулевого весла.

Каждый вечер они приставали к берегу, кто-то собирал сушняк, валил сухостоины, кто-то разжигал костер, кто-то готовил ужин. Хильдрид, едва коснувшись ногой земли, устраивалась в удобном уголке, и, завернувшись в плащ, отдыхала, дремала. Ее никто не беспокоил. Она выматывалась днем до крайности, и на суше Альв все делал за нее — приносил еду из общего котла, потом мыл миску, даже постель устраивал для нее сам.

— Ты как? — спросил он с беспокойством. — Ты вся бледная.

— Не знаю. Устаю очень. Устаю больше, чем обычно.

— Рана?

— Наверное. Руки плохо слушаются.

Альв долго молчал.

— Вполне возможно. Удар почти по сухожилиям пришелся. Секира — не шутки. Не была б она поверхностной, ты бы пальцем шевельнуть не могла, — он дернул плечом. — Ты тогда не заметила, но теперь чувствуешь, и еще долго будешь чувствовать. Будь ты помоложе, ты могла бы восстановиться со временем. А так... Боюсь, эти раны будут давать о себе знать до самой твоей смерти. И руки не будут слушаться, как прежде.

— Почему ты мне об этом сразу не сказал?

— А надо было? Я хотел, чтоб ты сперва убедилась, что править кораблем все-таки сможешь. И неплохо. Когда ты держишься за рулевое весло, тебе ведь не нужно очень быстро крутить руками.

— Мне надо чувствовать каждый малейший толчок весла.

— А ты не чувствуешь?

— Чувствую, конечно.

— Ну вот. Ты — кормчий, и, как кормчий, скоро сможешь трудиться не хуже, чем до ранения, Хиль. Вот мечом махать тебе пока не следует.

— Прошло уже больше полугода.

— Ну, так и что? Года три тебе нужно. Возраст, сама понимаешь.

Гуннарсдоттер улыбнулась, и глаза Альва остановились на ее лице.

— Я так стара в твоих глазах? — улыбнулась она. Природное и естественное кокетство ненадолго сделало ее совсем молодой, такой, какой она была четверть века назад. Лицо Альва вспыхнуло, он потупился, как подросток, впервые столкнувшийся со страстью.

— Ты прекрасна, как и раньше. Знаешь, я и прежде поглядывал на тебя. Но так, чтоб ты не заметила, и чтоб не заметил Регнвальд.