Сиротки - Мария Вой

Дэйн дернул Шарку за рукав. «Спроси, как он выжил!» – показал мальчик. Хотя он жадно пытался вникнуть в каждую историю, вопрос терзал его весь день. Дэйн уже не раз показывал его Шарке и, наверное, сам задал бы, если бы мог.

– Дэйн, но как же… – растерянно прошептала Шарка.

Хроуст взмахнул рукой, и все голоса утихли. Он подался корпусом вперед, уперевшись локтями в колени, и повернулся к Дэйну:

– Ты спрашиваешь, как я выжил?

В изумлении тот приоткрыл немой рот и замер, захваченный врасплох. Хроуст был третьим человеком на памяти Шарки, кто понял Дэйна – не считая Дивочака, который скорее догадывался, что мальчик пытался ему сообщить, и самой Шарки, которая знала его язык.

Бедняга Дэйн не мог пошевелить и пальцем, стремительно краснея под взглядом Хроуста. Шарка, запинаясь, пришла на помощь брату:

– Да, пан Хроуст…

– Никаких панов! – перебил тот резче, чем, видимо, сам рассчитывал, потому что тут же спрятал неловкость за мягким смешком. – Это хороший вопрос, Дэйн. – Услышав свое имя из уст героя, тот судорожно втянул в себя воздух. – Я отвечу тебе на него лично. Я отвечу на все вопросы, какие у тебя только есть.

– Ты еще и язык немых знаешь? – спросил один из Детей Хроуста – долговязый рыжий гетман Кирш, самый болтливый из собравшихся.

– У меня был друг детства, Петр Чорный. Немой. Мы с ним были неразлейвода. Когда в нашей деревне случалась какая-то шалость, все знали: спрашивать надо с Громкого Яна и Тихого Петра.

Воеводы Хроуста захихикали.

– Ну, с тех пор ничего особо не поменялось! – воскликнул Кирш.

– В день, когда сожгли Тартина Хойю, он бросился на стражников. Его схватили, допрашивали, пытали, когда он не ответил на вопросы. Думали, что он издевается над ними, потому и не говорит… Они запытали его до смерти и вышвырнули тело на помойку.

В оглушительной тишине говорил лишь костер, лениво выбрасывая в небо снопы искр. Никто не решался заговорить после слов Хроуста, который тем временем наполнил кружку пивом и, как ни в чем не бывало, весело продолжил:

– Я буду наглым, Шарка. Покажешь мне Дар?

Она ожидала этой просьбы и скорее удивилась тому, как поздно она прозвучала. Девушка с готовностью вскочила на ноги, едва не запутавшись в полах платья. Воздух рядом с ней начал медленно оживать: сначала зажглись глаза-жемчужины, затем они начали обрастать мглой.

Демон, которого лепила Шарка, оказался похож на охотничьего пса. Она старалась изо всех сил, напрягая воображение, чтобы произвести – впервые в жизни! – красивого призрака без множества лап, голов, пастей и глаз. И вот изящная, похожая на борзую, хоть и по-прежнему пугающая тень подплыла к Хроусту и стала виться вокруг него. Гетман, на лице которого не отразилось ни намека на испуг, протянул к ней руку – и тень, коснувшись ее носом, растворилась, смешавшись с языками пламени.

Воины Хроуста захлопали в ладоши. Громче всех ликовал Латерфольт, что не укрылось от внимательного взгляда гетмана.

– Латерф, – довольно протянул он, поднимая свое пиво, – ай да везучий сукин сын!

– Да что я-то! Это все Шарка-волшебница, – расплылся Латерфольт в улыбке и, сунув свою кружку Тарре, кинулся к девушке. Шарка хотела выйти ему навстречу, но неуклюже оступилась и упала прямо в его руки. – Бедняжка, ты так устала… Друзья! Вы простите нас? Я думаю, нашей гостье нужен покой!

«Можно я останусь?» – взмолился Дэйн, обращаясь не к сестре, а к Хроусту.

– Оставайся. Латерф, отведи ее и… Да можешь не возвращаться. Наговориться еще успеем!

– Пан Хроуст, – произнесла Шарка, забыв о его просьбе, но гетман не стал ее поправлять. Она замялась, не зная, как собрать в нечто осмысленное слова почтения и благодарности, но Хроуст произнес:

– Ступай, дочка. Впереди много времени.

Латерфольт приобнял ее за плечи и повел прочь от костра. Они миновали город – шумный, празднующий, горящий в ночи. На улицах гремели музыка и смех, и каждый, кто встречал егермейстера и Хранительницу Дара, принимался кланяться и отдавать честь сердцем. Латерфольт спешил. Шарка едва поспевала за ним и не сразу осознала, что ведет он ее не к особняку, но на пустынный берег, где в свете полной луны волны набрасывались на ушедшие в пучину развалины.

Они не говорили. Она не спрашивала, зачем он привел ее сюда, словно желая спрятать свое сокровище от чужих глаз. Латерфольт по-прежнему обнимал ее за плечи, прижимая к себе все крепче при каждом дуновении ветра.

– Шарка. – Его голос прозвучал близко, как никогда раньше, у самой ее щеки; его дыхание щекотало кожу. – О, Шарка… Интересно, представляешь ли ты, что натворила своим появлением?

– Латерф, я… Я ничего…

Он уткнулся лбом в ее лоб: черные глаза – прямо напротив ее глаз, сильное молодое тело – горячее, чем жар костра.

– Я даже не знаю, что такого я сделала, – лепетала Шарка. Шум моря съедал ее голос. – С того дня я просто шла, словно в темноте, и даже теперь ничего не понимаю…

– Я все объясню, обещаю, – ласково ответил Латерфольт. – Ты больше не в темноте и никогда туда не вернешься! Потому что ты и есть свет.

Его губы прильнули к ней бережно и робко, словно спрашивая разрешения. Она, не колеблясь, впустила его в себя, вцепившись в растрепанную гриву. Мир ушел из-под ног. Голова закружилась, и не осталось ничего, кроме его рук, его губ – и волны чужих воспоминаний, обрушившихся на нее в одно мгновение.