Дорога шамана - Робин Хобб

Ты поражен тем, что я так откровенно и нелицеприятно говорю о другом офицере в твоем присутствии, и ты совершенно прав. Но ничего не поделаешь, у меня о нем сложилось именно такое мнение, и я могу лишь молить доброго бога, чтобы я ошибся. Однако, боюсь, это не так. Я видел лошадей, которых он привез для своих кадетов. Симпатичные лошадки, все одного цвета и размера, они будут прекрасно выглядеть на параде, но вытрясут из любого душу, если им придется скакать целый день, и умрут, оставшись после этого без воды.

Отец замолчал и глубоко вздохнул. Он явно собирался продолжить эту тему, но в последний момент передумал и заговорил о другом:

— Думаю, твой дядя был прав, когда предупреждал, что полковник Стит не жалует сыновей боевых лордов. Если честно, я сомневаюсь даже, любит ли он каваллу. Содержание этого рода войск стоит дорого, и полковник приходит в бешенство при мысли о том, что на уход за лошадьми, новую сбрую и все прочее, необходимое кавалеристам, приходится тратить огромные деньги. Он не в состоянии понять, что, если этого не делать, погибнут и люди, и вверенные им кони. Ему никогда не осознать, какую важную роль играет кавалла в войне. Полковник Стит свято уверен, что кавалерия — это не более чем развлечение и красивое зрелище, и он будет руководить Академией, основываясь на этом представлении. — Отец снова вздохнул и сказал то, что не решился озвучить чуть раньше: — Не забывай, что он твой командир. Уважай и подчиняйся его приказам. Выполняй все так, как он требует, даже если тебе будет казаться, что ты знаешь, каким образом сделать то же самое лучше. Думаю, особенно в те моменты, когда тебе будет так казаться.

Оставайся верен своему долгу чести. Старайся держаться подальше от дурной компании и помни, что ты рожден быть солдатом. Так распорядился добрый бог. И не позволь никому отнять у тебя твою судьбу.

С этими словами он крепко меня обнял, а я опустился на колени, чтобы получить отцовское благословение. Я знаю, что смотрел, как он сел в экипаж, когда тот тронулся, и мы помахали друг другу на прощание. Но помню лишь, что стоял на дорожке, провожая взглядом роскошную повозку, и чувствовал себя как никогда одиноко. Мне вдруг стало холодно и очень неуютно, тогда я повернулся и поспешил к своим новым товарищам.

Они ждали меня и начали наперебой говорить об огромном впечатлении, которое на них произвел мой отец.

— Вот настоящий кавалерист, это видно даже по походке! Он истинный представитель каваллы. Бьюсь об заклад, он провел в седле не меньше времени, чем на ногах.

— Думаю, больше, — ответил я на комплимент Корта.

Остаток дня мы потратили на обустройство. Из комнаты напротив к нам зашли познакомиться три кадета — Трист, Горд и Рори, все они оказались сыновьями новых аристократов. Горд был бледным и очень толстым, воротничок формы впивался ему в шею, а медные пуговицы смешно торчали на животе. Он держался в сторонке и смущенно улыбался. Трист, обаятельный, высокий, с золотыми волосами, походил на юного принца. Однако больше прочих нас заинтересовал приземистый дружелюбный Рори.

— Я слышал, что нас поместили вместе не случайно, — с самым серьезным видом заявил он.

— Потому что мы недостаточно хороши, чтобы общаться с сыновьями-солдатами из семей старых аристократов? — удивленно и одновременно обиженно спросил Корт.

— Не-е. Чтобы те парни не чувствовали себя ущербными. — Рори ухмыльнулся, словно здорово пошутил. — Они, ясное дело, сыновья-солдаты, но воспитывали их не так, как нас. Кое-кто из них даже на лошади никогда не сидел, если, конечно, не считать прогулки на пони в парке. Сами увидите на строевой подготовке. Сын-солдат моего дяди лорда жил с нами — ну, так принято в нашей семье. Первые сыновья всегда отправляют своих сыновей-солдат братьям-солдатам на воспитание, чтобы они прошли необходимую подготовку еще в детстве. Мой кузен Джорди учился в Академии четыре года назад и раз в месяц посылал мне письма. Так что я отлично знаю, чего ждать.

Мы тут же столпились вокруг него и, подумав, отправились в учебную комнату. В течение следующего часа мы сидели там за одним из столов, а Рори поведал нам о суровых наставниках, о том, как провинившихся кадетов в наказание заставляют чистить конюшни, как старшие кадеты издеваются над младшими, и прочие истории жизни в Академии. Он был прирожденным рассказчиком и очень похоже передразнивал важничающих молодых офицеров и перепуганных насмерть младших кадетов. Мы, затаив дыхание, слушали его предупреждения об отчислениях.

— Командир может объявить проверку в любое время, когда пожелает. Строевая подготовка или контрольная по географии. Тот, кто наберет недостаточное количество баллов, сразу же получает пинок под зад. Его отправляют домой с запиской: «Не отвечает требованиям Академии, но мы все равно благодарны вам за то, что вы его к нам прислали». И всем прекрасно известно, что ждет после этого сына-солдата. Прощай офицерская столовая, привет палатка и жизнь пехотинца. Единственное, что может сделать сын-солдат, провалившись в Академии, это стать простым рядовым. Для нас, ребятишки, отчисление — это смерть, и о ней, как водится, никто никогда не предупреждает заранее. Так они пытаются держать нас в постоянном напряжении и заставить учиться.

У него был кенитийский акцент, на мой взгляд очень приятный для слуха. Тогда я еще не знал, что многим мой «равнинный выговор» тоже казался забавным. Из других комнат на нашем этаже подошли еще кадеты, которые хотели послушать истории Рори, и вскоре нас набралось одиннадцать человек — почти полный дозор. Мы оказались довольно смешанной компанией, но все были сыновьями новых аристократов, как и предсказывал Рори. Прошло совсем немного времени, а мы уже общались так, словно знали друг друга много лет.

У Орона были рыжие волосы, крупные зубы и заразительный смех. Калеб явился с четырьмя экземплярами «Дешевых развлечений» и тут же предложил поделиться с нами. Я ничего подобного раньше не видел, и соблазнительные картинки на обложках дешевых книжонок поразили меня до глубины души. Калеб заверил меня, что это детские игрушки по сравнению с другими его книгами. У Джареда был один старший брат и шесть младших сестер, и он признался, что не привык много разговаривать, поскольку дома ему такой возможности не выпадало. А еще он заявил, что будет хорошо некоторое время пожить в мужской компании. Он приехал с тремя сундуками, полными одежды и домашних заготовок, и, как мне показалось, ужасно беспокоился по поводу своих вещей и неудобной постели. Его возмутило, что у нас такие маленькие комнаты и неприлично крошечные шкафчики.

В разгар всех этих разговоров появился двенадцатый, и последний в нашем дозоре, кадет. Его звали Лоферт — высокий, неуклюжий парень, показавшийся мне немного туповатым. Он представился и замолчал. Горд помог ему устроиться на последней пустой кровати в их комнате, и вскоре они вернулись.

Мои новые товарищи — все до одного — показались мне просто замечательными, и я вдруг испытал восторг от того, что мой первый год в Академии так прекрасно начинается. Единственное, что несколько умеряло мою радость, было острое чувство голода, впрочем, уверен, не я один с нетерпением ждал колокола, который позовет всех на обед. Я умудрился пропустить полуденную трапезу и теперь слушал недовольное урчание пустого желудка.