Белые волки - Влада Южная

– Потому что у меня долго-долго никого не было.

Димитрий тоже повернулся на бок, обнял ее одной рукой за плечи, другой – за бедра, притиснул к себе, нашел эти губы, которые так нежно целовали его лицо. У него действительно еще не было такой, как она.

– Шутишь? – выдохнула Петра. – Посмотри на себя. Ты – мечта любой женщины.

– Нет, – он покачал головой, водя раскрытыми губами по ее расслабленному рту, – я – кошмар любой женщины. Я – отвратительное, мерзкое чудовище. Ты просто плохо меня рассмотрела.

И внезапно больно ударился затылком о камень, оказавшись на спине да еще и с прокушенной губой. Петра сидела верхом на его груди и выглядела очень сердитой.

– Еще раз скажешь такое, и я… – она возмущенно нахмурилась, – и я опять уйду жить на вокзал! Не смей! Не смей больше говорить про себя гадости! После того, как ты меня целовал… и был со мной здесь…

Димитрий поморщился, потирая ушибленное место, и Петра тут же переменилась в лице.

– Больно? Больно стукнулся? Прости, прости, прости…

Она нагнулась, беспорядочно целуя его в нос, глаза и губы, прижимаясь к его груди своей остренькой грудью, и на этот раз он не сопротивлялся даже мысленно, позволив ей делать все, что захочет. Самообман – заразная привычка, кто бы мог подумать?!

– А ты, правда, можешь обращаться в волка? – с детской непосредственностью похлопала ресницами Петра, осторожно потрогав его губу, которая заживала на глазах.

– Правда.

– А ты так всегда мог или как-то научился?

– Всегда.

– А ты можешь обращаться в любой момент, как захочешь?

– В любой, как захочу.

– А это больно?

– Нет.

Она снова немного посопела.

– А сейчас можешь обернуться?

– Могу, – Димитрий закинул руку за голову, и приоткрыл глаза, начиная забавляться ходом ее мыслей.

– Правда?!

– Правда. Но не буду. Мне лень.

Она разочарованно прищелкнула языком. Затем прищурилась.

– А когда ты в волчьем обличье… ты по лесу бегаешь?

– Ну, бывает, – пожал он плечами.

– А волчицы на тебя… смотрят?

Димитрий внимательно посмотрел в ее напряженное лицо, а затем расхохотался.

– Трахаюсь ли я с течными волчицами в лесу?!

– Ну зачем так грубо? – Петра густо покраснела. – Может, ты с ними и нет… не того… а они с тобой – да. Я просто хочу знать твои звериные повадки.

– Чего – «не того»?! Звери чуют на мне запах человека, боятся и не подходят. И течные волчицы в том числе.

– Ну и славно, – она сползла на бок и примостила голову на плече Димитрия. И тут же снова напряглась. – А волчицы, которые как ты?!

– Я бы сказал тебе правду, но за правду ты меня бьешь.

Петра тихонько и сердито застонала.

– А если ты сейчас не скажешь мне правду, я снова тебя побью. И уйду жить на вокзал. Торжественно клянусь.

– Ну если торжественно… – он вздохнул, чтобы специально потянуть время, – разумным волчицам обычно хватает ума убраться с моего пути подальше.

– Опять ты за свое.

– Ну извини, тебе не угодишь. Для девушки, которая во всех видит только хорошее, ты ужасно привередливая.

Издав воинственное рычание, Димитрий подмял ее под себя и принялся кусать шею, грудь, содрогающиеся от смеха ребра, бока, живот, пока не наткнулся губами на шрам в виде полумесяцев. Ее смех тут же оборвался. Он поднял голову и увидел, что Петра больше не улыбается. Впрочем, и не сердится: ее лицо стало отрешенным и равнодушным.

– Я вижу хорошее не во всех, только в тебе, – возразила она, взяла его руку и положила себе на живот. – В нем я ничего хорошего не видела.

– В том, кто поставил на тебе этот знак? – осторожно, чтобы не спугнуть, поинтересовался Димитрий. Тайна рвалась наружу из Петры, ей только требовалось немного помочь. Он знал это, потому что самые страшные вещи люди обычно говорят с самыми бесстрастными лицами.

– Не знак, – она скривилась, – клеймо. Меня пометили клеймом, потому что я принадлежу ему.

– Ты принадлежишь мне, – спокойно и серьезно возразил он. Не убеждая, не навязывая, а просто констатируя очевидный факт.

– Начнем с того, что я принадлежу себе, – Петра посмотрела в глаза Димитрия, – и мне бы хотелось, чтобы так было всегда.

Он наклонил голову, поцеловал ее шрам и снова вернул взгляд.

– Поэтому ты убежала. Я понял. Кто тебя пометил?

– Ты же знаешь, что в Нардинии обитают драконы? – она дождалась, чтобы он кивнул, и продолжила: – Наверно, ты слышал, что у драконов рождаются только мальчики. У них нет самок. Чтобы родить ребенка, дракону нужна человеческая женщина. Но не любая, а та, которая гарантированно сможет с драконом…

Петра осеклась, потому что Димитрий потянулся и положил руку ей на шею. Он сомкнул пальцы вокруг тоненького горла с пульсирующей жилкой и наклонил голову, разглядывая, как легла ладонь. Это был привычный жест, которым он усмирял или доводил до паники сотни женщин. Но сейчас он не искал удовольствия в страданиях Петры. Он искал соответствия. Тот ожог за ее ухом оказался точь-в-точь под подушечкой его указательного пальца.

– Он держал тебя так, – произнес Димитрий глухим голосом, – дракон. Раскаленной лапой.

– Ты не убьешь его, – она содрала с себя его руку, – даже не думай об этом.

– Ты во мне сомневаешься? – улыбнулся он холодной улыбкой, и Петра невольно вздрогнула.

– Ты не сможешь. Он – император. И очень сильный дракон.

– Я веду дела с Нардинией, девочка-скала, – Димитрий стиснул кулаки, стараясь подавить ярость внутри. – Император Нардинии – глубокий старик.

– Когда он умрет, у Нардинии будет новый император.

Петра помолчала, потом вдруг рывком села, обвила руками шею Димитрия и уткнулась лицом в его плечо.

– Пожалуйста, пожалуйста, не надо его искать. Я рассказала тебе, потому что должна была рассказать. Потому что не хотела, чтобы между нами были тайны, и ты надумывал себе невесть что. Я убежала, потому что ненавижу его. И потому что хочу остаться человеком. Если дракон меня оплодотворит, то и обратит в подобие себя. А я не хочу.

– Конечно, не хочешь, – Димитрий погладил ее по дрожащей спине. – Ты хочешь быть самой собой, а не той, кем тебя пытаются сделать.

– Вот видишь, – Петра шмыгнула носом. – Ты не такой. Ты меня понимаешь…

Он, действительно, понимал ее. И оставил за ней право верить, что прошлое никогда не вернется. Наверно, ему и самому хотелось в это верить.

А может, он просто потерял голову. Разучился трезво мыслить. Утратил свой хваленый самоконтроль, который держал его на плаву долгие-долгие годы. И голос в башке молчал, и в какой-то момент стало казаться, что эта тишина наступила навсегда.