Между ангелом и бесом - Ирина Боброва

— Размечтались, — квакнула лягушка-царевна. — Ничего не получится! От поцелуя все равно не отвертишься!

— Молчи, женщина! — отмахнулся Рыжий и выплеснул на нее волшебную воду.

Лягушка мгновенно похорошела. Ее кожа засветилась изумрудной зеленью, бородавки приобрели почти декоративную форму, а глаза стали удивительно выразительными и таинственными. Она стала очень красивой, но… лягушкой!

— Эх, — только и смог сказать разочарованный жених. Он манул рукой и рухнул на траву рядом с веселым чертом. — Чему радуешься?

— Я не радуюсь, — сказал Гуча, — я развлекаюсь! Ты только послушай этих двух — что старый, что малый!

Самсон прислушался к спору отшельника и ангела.

— Она красавица! — настаивал Бенедикт.

— А я говорю — старух! — утверждал волшебник Аминат.

— Нет, Гризелла прекрасна!

— Страшна как смерть!

— Она мила и добра! — не сдавался юноша.

— Зловредна она и пакостна! — противоречил ему оппонент.

Предмет их спора — прекрасная Гризеллла стояла напротив и, вытаращив глаза, пыталась что-то сказать. Но напрасно. Мужчины не давали и слова вставить. Внешность ведьмы претерпевала странные перемены. Когда говорил Бенедикт, Гризелла расцветала, хорошела и молодела. Но стоило открыть рот отшельнику, как она становилась старой и страшной.

— Прекрасна! — Ведьма расцвела.

— Ты ослеп, Бенедикт. Кто прекрасен? Эта старая вешалка прекрасна? Вглядись в ее морду — лицом это безобразие не назовешь! Глазки поросячьи, вместо языка — змеиное жало, а нос крючком загнулся как у орла клюв! Хищница!

После слов Амина та ведьма мгновенно постарела: лицо ее сморщилось, румянец пропал, а нос загнулся к подбородку. Ведьма устало вздохнула, сгорбилась и оперлась на метлу.

— Это ты ослеп, Аминат. Гризелла прекрасна, как восход солнца!

Ведьма снова помолодела, похорошела и выпрямилась.

— Ведьма — она ведьма и есть, — проворчал старик, и все увидели прежнюю сварливую бабку.

И только Бенедикт, затаив дыхание, любовался ею, не спуская с нее глаз. Он подошел к девушке, взял ее за руку и проникновенно прошептал:

— Я был не прав, когда говорил, что хотел бы видеть вас матерью! Если у вас не осталось обязательств по отношению к Аминату, то я… я буду…

— Ты будешь всю оставшуюся жизнь проклинать этот день! — закончил Аминат.

Тут Гризелла наконец не выдержала.

— Определитесь, в конце концов, что вам нужно! — закричала она. — То страшная, то красивая… Да ну вас всех!

Она оседлала метлу и взмыла в небо.

— Красавица, — прошептал ей вслед ангел.

— Мотай на ус, Самсон, — хохотнул черт. — Какими глазами на женщину смотришь, такой ее и видишь! Ангелок это прочно усвоил: взглянет — и все бабы вокруг сразу дамами становятся! Даже Гризелла не устояла.

— Бенедиктушка, ангел мой!!! — завопил бывший наследник. — Бенедиктушка, посмотри, пожалуйста, на мою лягушку! Как следует посмотри — пусть человеком станет! Мне не надо царевну, мне даже дама не нужна, я и на бабу согласен!!!

Ангел проводил взглядом улетающую ведьму, обернулся к лягушке.

— Какая красивая… лягушка! — восхитился он. Самсон разочарованно охнул, царевна-лягушка смутилась, квакнула, похорошела еще больше под взглядом ангела, но все равно осталась лягушкой.

— Может, мы все же поужинаем? — спросил Аминат. — Или позавтракаем? Вы, молодые, можете вздыхать и охать на пустой желудок, а мне, старику, питаться нужно правильно и плотно. И вовремя.

— И то верно, — согласился с ним Чингачгук. Он достал из торбы волшебный платок-самобранку, разгладил заштопанный угол и разостлал на земле.

— Ну, кто у нас самый голодный? — весело произнес он, делая приглашающий жест рукой. — Заказывайте!

— Я! Я самая голодная! — квакнула лягушка. Платок тут же отреагировал, выдав на-гора рой огромных, величиной с кулак, комаров.

Царевна, увидев это царское угощение, закатила глаза и надула на шее огромный пузырь:

— Ква!

Самсон оторопело наблюдал, как невеста выбросила вперед длинный толстый язык.

Половина комариного роя прилипла сразу. Лягушка втянула язык в рот и чмокнула от удовольствия. Другие комары оказались сообразительнее съеденных собратьев и кинулись прятаться. Ближайшим укрытием для перепуганных насекомых послужил одежда людей.

Кваква только успевала выстреливать языком, собирая разлетающийся обед. Ее спутники шлепали себя по лицу, били по бокам, чесали спины — еда оказалась злой и очень кусачей. Хотя пищащие твари сами были обедом, удирая, они тоже умудрялись пообедать.

Через несколько минут не осталось ни одного комара. И ни одного живого места на бесчеловечно искусанных мужчинах.

Сытая Кваква погладила раздувшийся живот и громко рыгнула. Самсона передернуло. Он с отвращением посмотрел на нареченную и отвернулся. Над ним послышался писк, и на веснушчатую щеку приземлился огромный, упущенный лягушкой кровосос. Рыжий шлепнул себя по щеке, но комар проигнорировал шлепок и продолжал свое черное дело.

Черт размахнулся и ударил Рыжего кулаком. Комар упал. Самсон тоже. В распухшей щеке торчало длинное, похожее на иглу жало.

— Ему твой шлепок, — сказал Гуча, — что тебе — комариный укус. Шлепнул, ха!

— Какая гадость. — Аминат пнул тушку насекомого.

— Спасибо, накормил. — Черт обиделся и плюнул на платок, но не зря волшебная вещь раньше принадлежала Аминату — характер у платка был такой же скверный, как и у отшельника.

Платок тоже обиделся и выпустил на волю еще один ой — только комары в нем были намного крупнее первых и злее в сто раз.

Кваква пообедала на славу. И поужинала. На три дна вперед. А у людей аппетит пропал и больше в этот день не появился.

Когда порыв ветра унес последних кровососов, есть уже никому не хотелось. Так и сидели вокруг зловредного платка, с ненавистью поглядывая на вздувшееся брюхо Кваквы.

— Дура зеленая, — выругался Рыжий, прикладывая к опухшему лицу тряпку, смоченную отшельниковой настойкой.

— Нельзя так, — пристыдил его ангел, с трудом разлепляя искусанные губы. — Она хоть и лягушка, но все равно женщина.

— Нельзя, — согласился жених. — С женщиной — нельзя, но с этой жабой…

Раздался звонкий шлепок — лягушка выстрелила липким длинным языком в лицо зарвавшемуся жениху. Получилось почти как пощечина, только противнее.

Рыжий недовольно засопел, но ничего не ответил — не драться же с надоедливым земноводным. Он растянулся на траве и демонстративно захрапел, игнорируя сердитое кваканье.

— Женщины, — проворчал отшельник, стараясь устроиться на жестком ложе. — Шипят, гавкают, квакают… Вот и эта — ведь может по-человечески, а нет, квакает…