Волшебница-самозванка - Юлия Набокова

— Что ж, если вы гарантируете их безопасность...

— А ты думаешь, в лесу, без крыши над головой, им будет лучше?

Чем запертыми в одном замке с юной, злой на весь мир оборотнихой? Разумеется, да! Попробуй-ка, уговори их пойти с тобой! Да после такого общения они замок за пушечный выстрел обходить будут и на всю жизнь монахами останутся.

— А что, — пробормотал Умник, посовещавшись с младшими братьями. (Зануда скорчил постную мину, Упрямец решительно заявил: «Ни за что!», Забияка молча бился головой о близстоящий дуб, Ворчун обещал повеситься на ближайшей осине. Остальные тоже не выражали энтузиазма по случаю великого переселения.) — Мы согласны.

Судя по пылкому взгляду, который он бросил на вылезшую из погреба Белоснежку, дело было непросто, и без буйства гормонов здесь не обошлось. А что, парочка как раз вступила в нежный возраст.

Вероятно, Умник относится к категории тех мужчин, которые любят, когда женщина их унижает и ни во что не ставит. И судя по испепеляющему взгляду Белоснежки, она была не прочь помочь ему нести этот крест и от души накостылять по дороге.

Что ж, может быть, у них что-нибудь и получится. Ребята просто созданы друг для друга.

Когда лошадь Стайна, окруженная толпой мальчишек, исчезла за деревьями, я задала мучавший меня вопрос:

— Ив, что такого ужасного в рождении близнецов?

— Старинный предрассудок. Говорят, что близнецы рождаются магами, при этом один из них олицетворяет добрую сторону магии, а второй — злую. Из одного вырастает волшебник, из другого — чернокнижник. При этом они могут черпать силу друг у друга, и обычно в проигрыше оказывается тот, кто добрее, а колдун получает двойную мощь.

Что ж, неудивительно, что жена Стайна запаниковала. Хватит с нее «наследства» мужа от первой супруги. Не удивлюсь, если девочка унаследует не только оборотничество, но и колдовской дар.

— Куда теперь? — спросила я, взгромоздившись на лошадь.

— Возвращаться не будем, — решил Ив, трогая поводья. — Останется время, заглянем на обратном пути. А пока наведаемся в Мухоморы.

В свете дня деревня выглядела куда более гостеприимно, нежели в мерцании двух лун, и на все сто процентов оправдывала свое название. Белые стены домиков венчали красные крыши, делая их похожими на грибы с яркими шляпками, а белые кругляшки, щедро оставленные птицами на черепице, придавали еще большее сходство.

Ворота, прежде запертые на тяжелый засов, сейчас были приоткрыты, и через них сновали вездесущие ребятишки с корзинками ягод и грибов, так что путь был открыт.

Заезжей ведьме селяне обрадовались, как старая дева возвращению блудного кота, не чаявшая увидеть его когда-либо еще. Я сразу поняла, что легко отделаться не получится. А когда мне выделили отдельную светелку в крайней избе и народ выстроился дисциплинированной цепочкой за воротами, пути к отступлению были перекрыты.

— На что жалуетесь? — вежливо интересовалась я, отправив предыдущего посетителя восвояси.

А жаловались деревенские на все. На холодные ночи и обилие комаров в лесу, на тещу и на действующего короля, на резь в животе и неурожай лука, на невнимание супруга и золотые косы соперницы, на хворого коня и на бессонницу.

Кому-то я вручала красивые бутылочки Рокси — их вид действовал на просителей, как на Эллочку-людоедку — чайное ситечко. И они уходили счастливыми, прижимая к груди заветный флакончик с панацеей от всех бед.

Над кем-то водила руками, изображая активную колдовскую деятельность. Дай бог, эффекта плацебо хватит до того, как мы покинем Мухоморы, а на обратном пути постараемся миновать деревню ночью. Или сменю личину с помощью амулета Рокси, а Ив пусть отдувается как хочет. В конце концов, рыцарь не несет ответственности за ошибки своей госпожи!

Кому-то я отказала. В самом деле, я волшебница, а не Бог, чтобы поворачивать время вспять (кузнецу взбрело в голову, что жена — корень всех его бед, и, будучи в пьяном угаре по случаю загубленной жизни, тот потребовал «вертать его обратно», на двадцать лет назад в канун свадьбы) или ставить на ноги парализованных.

А кого-то пришлось и пристыдить, пригрозив сурово наказать за крамольные мысли об избавлении от тещи.

Наконец, в избу вошел последний посетитель — коренастый мужичонка. Неловко потоптался в дверях, поймал мой вопросительный взор и нерешительно отступил в сени.

— Куда же вы, уважаемый?

— Так ведь вот дело какое, — робко пробормотал мужик, возвращаясь к порогу. — Дочка у меня...

— Больна, влюблена, беременна? — перечислила я самые распространенные жалобы отцов на девиц.

— Не, — решительно замотал он головой. — Бог миловал! Но только она не такая...

— Не какая? — Слова из мужика приходилось вытаскивать щипцами.

— Не как раньше, — туманно пояснил проситель.

Издевается, что ли?! Я уж собралась выставить его за дверь и закончить прием, как мужик выдал такое, что я мигом изменила свои планы и возобновила допрос.

— Как подменили!

— То есть ваша дочь — не ваша дочь? — заинтересовалась я.

— Да не, она это, Даничка, разве ж я свою кровинушку от чужой не отличу? Да только сама не своя. Раньше веселая была, бойкая, в лес ходила по ягоды, на праздниках до утра отплясывала, такой заводилой была! — с гордостью поведал он. — А сейчас — словно тень ходит, грустная, печальная, как будто горе у нее горькое. С подружками не гуляет, песни у костра не поет. Боюсь, не сглазили ли?

— Ничего сказать не могу. Пока не увижу дочку, — обнадежила я поникшего мужичка. — Ведите к больной!

Дания оказалась бледной девочкой лет пятнадцати с мягкими невыразительными чертами лица. Такие лица расцветают вместе с улыбкой, когда в глазах зажигаются озорные огоньки, в уголках губ распускаются очаровательные ямочки, а на щеках вспыхивает румянец. Веселая и жизнерадостная, она вполне могла казаться красавицей, сейчас же она была обыкновенной простушкой с выражением трагической печати на непримечательной мордашке.

— Ну и кто тут у нас чахнет от тоски целыми днями и веселиться не желает? — вместо приветствия грянула я.

Дания даже не улыбнулась. Лишь равнодушно глянула на меня и продолжила медленно водить иглой по поверхности льна. Бог мой, что она там вышивала! Голубые цветочки с зелеными лепесточками — любимый узор моей покойной прабабушки Анфисы Захаровны.

Салфеточками с этими незатейливыми лютиками старушка сперва заполонила все столики и шкафчики в своей квартире, а затем с усердием ткацкого станка принялась снабжать рукодельными изделиями всех родственников — начиная от ближайших и заканчивая самыми дальними.

Но что позволительно моей любимой восьмидесятилетней прабабке, то категорически противопоказано девице в расцвете лет и буйства гормонов!