Сто полей - Юлия Латынина

А теперь мы расскажем о Сайласе Бредшо. Тот гулял в священном леске Золотого Государя, когда в ухе запищал комм. Ванвейлен скороговоркой рассказал о случившемся.

– Или возвращайся в город, – сказал Ванвейлен, – или уезжай из храма. В четырех днях пути от храма – владения Лахуров, кровных врагов Кречетов. Там-то тебя уберегут.

Бредшо попробовал отвечать, но его не слышали. Он сунул передатчик за пояс, поднялся к конюшне, оседлал коня и ускакал, пока его никто не увидел.

Он поехал от города. Он думал, что во время Золотого Перемирия никто не покусится на одинокого путника. Преследователей своих он опережал часов на пятнадцать.

К несчастью, Бредшо скоро понял, что не умеет ездить на лошади, и лошадь это также поняла. Плохо закрепленное седло стерло животному всю спину. Бредшо провел два часа, торгуя в деревне новую. Бредшо сказали, что одинокий всадник может спрямить путь, проскакав тропой у Сизого Лога, добавив, «Там, правда, есть ручеек».

Ручеек был – Ниагарский водопад. На скале, нависшей с другой стороны, надпись на языке богов отчитывалась в отменном состоянии общественной дороги и требовала предъявить подорожную в ближайшей управе. Бредшо спешился, достал из-за пояса круглую трубку, прицелился – крючок со сверхпрочной нитью зацепился за расщелину между букв. Бредшо, ведя лошадь в поводу, стал переправляться. Уже у самого берега треклятая нить не выдержала и лопнула, Сайласа проволокло течением метров тридцать, пока он не зацепился за случившуюся кстати корягу. Все кости были целы, только комм нахлебался воды и замолчал вовсе. На переправу Сайлас затратил часа два, однако, по его расчетам, мало кто мог тут переправиться без хорошего снаряжения.

* * *

В час, когда начинают готовить третью закваску для хлеба, в Золотой Храм ворвались Белый Эльсил и еще восемь человек. Эльсил был связан с Марбодом Кукушонком узами дружбы, принятыми среди истинных воинов. Друг другу они никогда не изменяли, и Эльсилу было меньше смысла оставаться в живых после смерти Марбода, чем жене – после смерти мужа.

– Где чужестранец? – кричали дружинники.

Монахи разбежались по углам. Дружинники учинили погром и ускакали.

Через три часа Эльсил, облизывая губы, разглядывал в деревне Белые-Дымки коня со стертой спиной.

– Мужик! – сказал он и поскакал дальше.

Эльсил был статен и силен, как Кукушонок. Считалось, однако, что он не так удачлив, а некоторые говорили – не так решителен.

– Что за притча? – сказал Эльсил, глядя на вздувшийся горный ручей, преградивший им путь. – Никогда его здесь не было!

Дружинники бросили ручью медовые лепешки и следом кинулись сами. Лепешки помогли: через десять минут все девятеро были на другой берегу, ни один не погиб. Эльсил взобрался, как кошка, по скале и отодрал от замшелой буквы крючок с обрывком тонкой белесоватой нити. Крючок Эльсил зацепил за ворот и поскакал дальше, размышляя.

Чужеземец мог использовать крючок для переправы. Однако вряд ли он был столь неловок, чтобы переправляться с веревкой, и одновременно столь ловок, чтобы зацепить ее с того берега за самую верхушку скалы. Стало быть, сначала переправился, а потом – залез и зацепил. Стало быть, веревка – колдовство, от которого и разлился ручей. Эльсилу стало неприятно, что они все-таки имеют дело с чародеем.

Один из дружинников пригляделся к белесой нити и согласился:

– Бросил нитку – стал ручей, бросил гребень – стал лес, бросил зеркальце – стала стеклянная гора.

Эльсил подумал, что скверное будет дело, если чужеземец вырастит за собой еще и стеклянную гору, потому что по стеклянным горам ему пока не приходилось лазать.

* * *

Караван Даттама вышел из города в час, когда начинается прилив, и обошел Золотой Храм по старой дороге, чтобы не платить за мыты, мосты и перевозы.

К вечеру Даттам сидел, скорчившись, на высокой скале с замшелыми письменами, смотрел, как люди его рубят деревья, и отчаянно ругался про себя: разлившийся ручей, как сеньор-разбойник, захватил дорогу в собственность, разодрал мостки и требовал за проезд платы. Временем, ибо время – деньги.

Птицы в ветвях и скалах в ужасе пищали, – люди Даттама рубили деревья по обеим сторонам ручья и шептались, что род Воды уже начал войну с родом Полей и Дорог, и что ранняя жадность ручья – плохая примета.

Конечно, плохая!

Время было беспокойное, сеньоры собирали отряды, отряды просили золота. Даттам заранее знал: созидательные планы Арфарры сильно скажутся на расходах каравана.

Даттам глядел вдаль – за ручей, на садившееся солнце: поля утонули в грязи, деревеньки дали обет вечной бедности, а их жители – обет вечного невежества.

Здесь можно было поверить Арфарре, что мир есть божье Слово, и сотворен богом, как доклад – чиновником.

Воистину вначале вещи громоздились друг на друга, как слова в докладе – вопреки пользе и здравому смыслу. Люди, однако, осторожно подчистили ошибку в слове «река» – и реки побежали не к морям, а к дамбам. Люди переставили с места на место буквы камней в слове «гора» – и получилось слово «город». Из параграфа о земле они повыкинули слова «осот», «пырей» и «лебеда», и получился параграф о поле. Люди обжили мир своим трудом, как обживают законы комментариями. А потом в ойкумену пришли варвары и вернули богу – богово.

Реки опять побежали к морям.

Верхний Варнарайн был знаменит когда-то своими подземными каналами. Жители делали вино и оливковое масло, отсылали их по превосходным дорогам в империю, а взамен везли рис и пшеницу.

Варвары обратили города в леса, озера – в болота, а каналы загубили. Зачем им были каналы? Они не понимали слова «обмен», они знали лишь слово «захват».

Теперь они выращивали на скудных полях пшеницу, полбу и ячмень. Вода из друга стала врагом земли, не удобряла, а разрушала. Почва спела и перезревала за несколько дней, и чтобы успеть управиться с севом, горцы стали воевать с землей, как друг с другом. К мечу, с которым они выходили на поединок с полем, они приделали лемех и направляющую доску, и назвали все плугом. Но даже плуг не управлялся с быстрым севом без лошадей. Чиновников крестьяне больше не кормили, зато приходилось кормить лошадей; чиновник, положим, своего не упустит, но по бескормице выдаст государственного зерна, а лошадь, по бескормице, съест солому с крыши.

Вместо общей воды у каждого была своя лошадь, и поэтому каждый хотел иметь в общинном поле свою полоску: с плугом было пахать тем легче, чем длинней была борозда. Межевые камни нарезали поля длиной узкой лапшой.