Крепость души моей - Андрей Валентинов

Скрипка.

Одинокая, как Дон Кихот.

Джузеппе Тартини, «Дьявольские трели».

Ничего дьявольского в музыке не было. Приятное барокко, с легкой хрипотцой. Я бы и не узнал на слух, да внизу экрана бегущей строкой уведомлялось: кто и что. И в скобках: «исп. Эндрю Мэнзи». Минутой раньше на экране ангел крушил дом. До явления ангелов – футбол: «Металлист» – «Карпаты», в записи. Когда футбол сменился мэрией, я с проклятьями защелкал пультом, меняя каналы. Ничего не вышло – ангелы были всюду.

И вот – парк осенью под «Дьявольские трели».

В телевизоре ветер нес листья от скамейки к скамейке. Облетали каштаны, липы, клены. На парковых аллеях – ни души. Скрипка плелась за осенью, грустя. Я переключил канал. Тот же парк, та же скрипка. Говорят, виртуозу Тартини приснилось, что на его постели сидит дьявол и орудует смычком. Ничего прекраснее Тартини в своей жизни не слышал. Проснувшись, он записал сонату по памяти – жалкое, как позже утверждал виртуоз, подобие ночной импровизации. Ну, не знаю. У Баха есть и получше. Парк. Скрипка, будь она проклята. Еще раз. Еще. С девятой попытки мне явился Благовещенский собор зимой. Шапки снега на ограде, метель сечет купола. Скрипку сменил фагот. «Антонио Вивальди, – гласила бегущая строка. – Концерт RV 495 соль минор, Largo. Исп. Серджо Аццолини.»

Ерунда, подумал я. И понял, что уже верю.

Взяв телефонную трубку, я на миг замешкался. Кому звонить? Зачем?! Машинально набрал 177, обождал. Казенный голос назвал мне номер моего телефона и сумму долга. Меньше сотни. Теперь можно не платить. Когда я стал набирать Алёну, в трубке заиграл фагот. Концерт соль минор, чтоб он сдох. Я отбросил трубку, словно ядовитую змею.

На улице, дыша полной грудью, взвился тенор.

В одних трусах я вылетел на балкон. Внизу стоял черный джип. У машины, смущенный, топтался белобрысый парень. Тенор банковал в недрах джипа. Он был неуместен, как Вилли Токарев в театре Ла Скала. Заметив меня, парень развел руками. Вот, дескать. Дожили… Сунувшись в салон, как на амбразуру, он стал яростно воевать с плеером. Тенор держался до последнего. Оставив джип, он вознесся на балкон соседнего дома. Там открылась дверь, выпуская бабу Раю в махровом халате и бигудях. Из-за могучей бабы-раиной кормы выглядывала Нюрка, пацанка лет четырех.

– У вас тоже? – заорала мне баба Рая.

Я кивнул.

– Вот сволочи!

Она была глуховата.

– Кто? – спросил я.

Баба Рая ткнула пальцем в небо.

Балконы наполнялись людьми. Мужчины, женщины, дети. За исключением бабы Раи, развивавшей идею сволочей, все молчали. Смотрели на белобрысого парня, пока тот не укатил прочь. В квартирах играла музыка. «Лебединое озеро», «Кармен», виолончель, гобой; кантаты и оратории. Звуки крошились, поливались оркестровым маслом; смешивались в противоестественный винегрет. Похороны вождя, вспомнил я. Так хоронили Генеральных Секретарей ЦК КПСС. По всем каналам – Чайковский. Судя по лицам соседей, кто постарше, похороны вспомнились многим.

Молодых классика просто раздражала.

Земля вздрогнула. Едва-едва, словно на окраине взорвали бомбу. Над крышами домов, в стороне центра, вознеслось пылевое облако. Я заметил лишь краешек: взмах бурого плаща.

– Чтоб вы сдохли! – ну, это баба Рая.

Нюрка дернула ее за халат:

– Ба, дай коржик.

Когда я вернулся в комнату, телевизор показывал мэрию и ангелов. Дом, избранный для устрашения маловерных, рушился по второму разу. Казалось, реально дом упал между прошлой и нынешней трансляцией – когда я увидел пыль.

Не в силах усидеть на месте, я натянул шорты с футболкой и выскочил на улицу. Музыка одолевала. Из окон квартир, из машин, проезжающих мимо; из мобильников, имя которым – легион. Все рингтоны подменили: гоц-н-тоц-н – на Рахманинова, «Ласковый май» – на Шнитке. Я проверил свой: Тартини.

Дьявольские, мать их, трели.

Брюнетка в «чиносах» зажала сотовый между ухом и плечом:

– Ну! Прикидываешь?