Исповедь зеленого пламени - Наталия Мазова

Где-то я уже видела эти соломенные волосы и яркие голубые глаза… не иначе, мельком в святилище Ордена…

— Очень приятно, — я сбрасываю плащ, разуваюсь и ставлю сапоги к каминной решетке. Неплохо бы набить их бумагой, но ее на этой Сути изобретут лет через триста, вряд ли раньше. — Кто-то, кажется, обещал развлекать меня, пока моя обувь сушится?

— Уступаю эту честь тебе, Россиньоль, — Флетчер наполняет три кубка из большой бутыли темного стекла. — Мои песни тут уже все знают.

— Ты же знаешь, что тебя я готова слушать в любое время! — возражаю я.

— Потом, — вечно эта его наигранная скромность! — Сначала пусть споет мой друг.

Россиньоль, видать, не страдает таким же пороком — с готовностью берет лютню, и комнату заполняет его голос, негромкий, но проникновенный:

Отдохни, побудь немного

В светлой комнате моей,

Распрягай единорога…

Замечательная песня — она заворожила меня с первой же ноты, с аккордов вступления. Даже не ожидала от этого хмыря… Нет, с человеком, который слагает такое, мы, несомненно, будем друзьями!

Когда песня кончается, я поднимаю кубок.

— Как любит говорить старая Илсей из Саксонского ковена — за нас с вами и за хрен с ними!

— За Орден! — кубок Флетчера ударяется о мой.

Наверное, только ради таких минут и стоит жить на свете… Я сижу с ногами на постели, приклонившись головой к Флетчеру, — чего церемониться, здесь только свои. На этой же кровати с краешку пристроился Россиньоль. И прекрасные песни сменяют одна другую…

Здесь трава

высотою с дерева,

Здесь цветы

небывалой красоты,

Так пока

непорочны облака —

Черный дым

рук пока не тянет к ним…

Как все-таки они непохожи… Этот Россиньоль по виду — типичный бродяга, средневековый жонглер, знающий, как угодить даме и развеселить толпу. Не сразу и догадаешься, где у него просто песни, а где Слова. Флетчер же — менестрель из легенды, чья песня одинаково тревожит на королевском пиру и у костра на ночном привале… Но сила в них одна — и та же сила, таясь, живет во мне, хотя я-то сама не пою, только Говорю[2], но и без лютни порой можно сделать немало!

Она то робко намекает,

Что разделяет эту страсть,

То вдруг стыдливо замолкает…

Она греха вкусила всласть!

Но с виду ангел, если нужно —

Силен притворством слабый пол…

Что за черт! Я ведь уже слышала эту песню — и если мне не изменяет память, именно здесь, в Мире Великой Реки!

А нужно ей — всего лишь мужа…

— Поскольку, э-э, возраст подошел, — вставляю я совершенно автоматически раньше, чем это успевает сделать сам Россиньоль.

Он резко обрывает мелодию:

— Тебе известна эта песня? Но как раз ее я пою довольно редко!

— Слушай! А ты не пел ее здесь, в этой Сути, три с половиной года назад, во время осады Передола?

— Именно так, — подтверждает Россиньоль.

— Тогда я уже знаю тебя! Ты — тот, кого в Лэйе называли Клингзором-сказочником! Вот это встреча!

— Ты была в осажденном Передоле? — его глаза расширяются от удивления. — Кто ты? Как тебя звали тогда и как зовут сейчас?

— Тогда, и сейчас, и всегда я ношу одно имя — Эленд, — отвечаю я с достоинством.

И тут… Я не успеваю ничего сообразить — Россиньоль опускается передо мною на одно колено, целует руку, потом поднимает на меня свои голубые глаза и тихо, с восхищением произносит:

— Так вот какая ты стала, колдунья! Никогда бы не подумал, что из той девчонки вырастет настоящая королева!

Вот это винегрет! С трудом припоминаю, что да, за глаза меня в Передоле называли не иначе как Рябиновая колдунья… Флетчер, кажется, не меньше моего потрясен этой сценой. А Россиньоль продолжает:

— Знаешь, у меня та ночь как живая в памяти… Когда тебя разбудили, и ты вылезла из кучи лапника, я даже не сразу понял, мальчишка ты или девчонка — так, существо в штанах, и сухая трава торчит из волос. Но как только ты начала читать свои стихи, я чуть с ума не сошел, даже не верилось — разве можно чувствовать так в семнадцать лет? Это ведь даже не всякая женщина понимает! Как я потом тебя искал — для Ордена!

— Но я уже два года в Ордене, — наконец выговариваю я. — Я Подмастерье на Пути Ткущих Узор.

— Значит, есть на небе справедливость, — торжественно произносит Россиньоль.

Когда я, спотыкаясь от усталости, бреду из музыкального салона, устроенного в Яшмовом зале принцессой Наинрин, по дворцу крадется на мягких кошачьих лапках темно-синий весенний вечер.

Как же я сегодня вымоталась, о боги…

Нет, все-таки славная идея — позволить всем менестрелям, которых понаехало видимо-невидимо со всех концов Мира Великой Реки, и других посмотреть, и себя показать еще до свадебного пира. Здесь можно петь сколько угодно и чего хочешь — не то что на пиру, где положено спеть сколько-то королю о доблести и сколько-то королеве о любви… Однако замечу справедливости ради — после этого пения в салоне лично я не пустила бы на пир по крайней мере половину тех, что насиловали лютни в Яшмовом зале.

Кто-то наверняка скажет, что я, как любой член Ордена, слишком пристрастна: не всем же слагать Слова, бывают ведь и просто песни. Бывают, не спорю… но час занудных вариаций на извечную менестрельскую тему «О западный ветер с восточных холмов» способен хоть кого вогнать в тягостные раздумья о том, куда катится наше мироздание. К тому же половина этих песен исполняется на одной ноте, а вторая половина на диком надрыве, и даже находятся таланты (в том числе, неизвестно почему прославленный в этой Сути, Элаур Серебряный Луч), которые умудряются совместить и то и другое.

Смотрелись, на мой взгляд, всего шесть или семь человек, среди них блистала некая Рант — как я потом узнала, тоже Мастер Ордена на Пути Растящих Кристалл, хоть и местная — и, конечно, Винато-Россиньоль. То, что вытворял там этот хмырь, описанию просто не поддается — зрители стонали… Жаль, что Флетчер не снизошел до высокого собрания, он бы всем им показал! А впрочем, уж его-то я и в Городе наслушаюсь.