2034. Война на костях - Александр Бачило

В коридоре третьего подземного этажа тоже было пусто и тихо, только капала где-то вода. Порыжевшие железные двери с болтами, рукоятками, иногда с наружными запорами, тянулись по обеим сторонам коридора.

Интересно, почему во время войны здесь так никто и не поселился, подумал Улисс. Целый город погиб в двух шагах от Большой Ямы, и никому из жителей не пришло в голову спастись. Может быть, они не знали о Яме? А может быть, их просто не пустили сюда? Дед как-то рассказывал, что Яма была закрыта, когда охотники наткнулись на нее неподалеку от развалин города. Не один месяц пришлось повозиться, прежде чем удалось в нее проникнуть. Но никаких припасов в Яме не оказалось, наверное, перед войной их не успели завезти…

– Ох! – явственно послышалось вдруг из-за ближайшей двери.

Улисс вздрогнул.

– О-о-ах! – повторил кто-то таким голосом, будто обливался ледяной водой, задыхаясь от восторга.

– Кто там? – громко спросил Улисс, пытаясь открыть дверь. Но она была заперта. Голос смолк, слышалось лишь чье-то напряженное сопение. Улисс ударил в дверь кулаком.

– Откройте, эй!

Никто не ответил ему. Вместо этого из-за соседней двери раздался вдруг протяжный стон. Улисс метнулся туда, но и эта дверь была заперта изнутри. Стон повторился. С другого конца коридора донесся чей-то надрывный кашель.

– Кто там есть? Отзовитесь! – кричал Улисс, колотя во все двери. Одна из них подалась, и он неожиданно оказался в тесной комнатке с голыми бетонными стенами. Грязный худой человек сидел на полу комнаты, сжимая в руке маленький флакончик из тонкого стекла. Увидев Улисса, он поспешно сунул флакончик в рот и с хрустом принялся его жевать. На лице его появилась блаженная улыбка.

– Ты кто? – спросил Улисс, отступая.

– Тсс! – Человек приложил палец к сочащимся кровью губам. – Разве ты не знаешь? Осока снова выбралась из шахты. Она бродит по этажам и собирает всех, чтобы увести с собой. Слышишь? Она идет сюда!

Улисс вдруг в самом деле услышал приближающиеся шаги.

– Осока идет сюда, – повторил человек и, не отрывая взгляда от двери, ползком попятился к противоположной стене.

Улисс обернулся. Он был настолько ошеломлен происходящим, что, наверное, не удивился бы, если бы в самом деле увидел погибшую весной старшую дочь Канителей. Но в дверях появилась не она. Поигрывая огромной, окованной железом палицей, в комнату вошел Шибень, старый приятель Улисса, один из городских сторожей.

Улисс расхохотался:

– Шибень! Ты как здесь? Решил все-таки со мной идти? Вот молодец! Тут у них, знаешь, что-то странное творится, я чуть не тронулся – ничего понять не могу!

Шибень остановился у двери и, прищурившись, с ног до головы окинул Улисса насмешливым взглядом.

– Ты зря становишься на задние лапы, свирепень, – произнес он каким-то чужим, сдавленным голосом, – от этого ты стал меньше, и я все равно убью тебя.

Он поднял дубину и начал осторожно подступать к Улиссу. В глазах его застыла спокойная уверенность, как у опытного лесоруба, примеривающегося свалить подходящее дерево.

– Что с тобой, Шибень? – испугался Улисс. – Ты не узнаешь меня?

– Просто удивительно, – сказал Шибень, медленно приближаясь, – как ты похож на одного парня. Ты всегда становишься похожим на тех, кого сожрал, свирепень?

Улиссу стало страшно. Он боялся не дубины Шибня, а его глаз, бессмысленно задумчивых, будто незрячих. Он почувствовал вдруг страх перед этой комнатой, перед худым, грязным человеком, бьющимся в судорогах у испачканной кровью стены, он почувствовал себя погребенным в Большой Яме, как в могиле.

– Шибень, ты что? Очнись! – повторял он в отчаянии. – Это же я, Улисс!

– Улисс, – задумчиво произнес Шибень, продолжая наступать. – Улисс был настоящий охотник, да! Он ничего не боялся, даже в новые земли собирался идти… Только потом передумал. Я, говорит, лучше пойду в Большую Яму. Старуха Канитель меня любит, она отдаст мне все ящики, и я открою их, и все ампулы будут мои! – В глазах Шибня загорелся ужас, он перешел почти на крик. – И я, говорит, буду разламывать их, одну за другой, и пить сок! И никому! Никому! Никогда! Ни капли не дам попробовать!

Он выкрикивал слова и трясся как в лихорадке.

Слезы текли по его щекам, дубина выпала из рук, но он этого даже не заметил.

– Одну за другой! – кричал он, беспорядочно размахивая руками, будто отбиваясь от невидимого врага. – Никому! Ни капли! Он все выпьет сам! Так нельзя. Неправильно так! Все хотят! Я хочу, я!

И, закрыв руками лицо, Шибень разревелся. Он долго, всхлипывая, бормотал что-то неразборчивое, а затем вдруг умолк, поднял глаза на Улисса и спокойно произнес:

– И тогда мы убили тебя, Улисс. Выследили и убили. Сначала сломали твои лыжи и унесли еду, а потом разбудили свирепня…

– Но зачем? – прошептал Улисс.

Он испытывал и жалость, и ужас одновременно.

– Мы боялись, что ты заберешь наши ампулы, – просто сказал Шибень, – старуха и так дает их очень редко. А тебя она любила и могла отдать все сразу.

– Да какие еще ампулы? – Улисс схватил Шибня за плечи и тряхнул изо всех сил. – Ты можешь мне объяснить, что это такое?

– Я объясню, Улисс, – послышалось вдруг от двери. В комнату вошла Канитель.

– Вот, посмотри.

Она протянула Улиссу уже знакомый ему стеклянный флакончик. Точно такой же на его глазах сжевал неподвижно лежавший теперь на полу грязный человек.

– Это называется «ампула», – сказала старуха. – Осока нашла несколько ящиков таких штук где-то в нижних этажах. Она попробовала этот сок раз-другой, а потом стала всем говорить, что он очень вкусный, угощала и Шибня, и Вихра, и Проныру тощего, да и других… В общем, всем, кто к нам приходил, она этого сока дала отведать. Одни плевались и больше не хотели и пробовать, другие говорили, что, мол, ни то ни се, но потом снова приходили и просили угостить. Когда-то я такие ампулы видала еще в Убежище, и было в них лекарство, поэтому и не ждала никакой беды, думала даже, полезные они. Мне ведь невдомек было, отчего Осока стала вдруг меняться на глазах, есть ничего не хотела, исхудала вся… А по ночам встанет и ходит, будто ищет что-то. Окликнешь – не обернется, только разговаривает сама с собой. Пробовала я ее лечить, да все без толку. Одна ей радость – разломит ампулу, сок высосет и уходит скорей куда-то в нижние этажи. Забиралась в самую глубь, да однажды и совсем не вернулась. Бросилась я искать, к шахте спустилась, но нашла только одежды клок, да пролом в настиле – гнилой он совсем, перекрытие ржавое, а под ним ничего нет до самого дна.

А эти, – старуха кивнула на Шибня, – как и раньше, что ни день приходят и требуют, дай им ампулу, и все тут. Мясо приносят, дрова, воду чистую где-то достают, последнее из дому волокут – только ампулы давай. Да и не дай попробуй. Бешеные ведь делаются – убьют и не заметят.