Аскольдова невеста - Елизавета Дворецкая

Но ответа ей удалось добиться не сразу: даже старшие, даже те, кому было лет по тринадцать-четырнадцать, а значит, с кем уже можно было разговаривать как с разумными взрослыми людьми, поначалу только таращились на нее с немым изумлением. И чем дальше, тем сильнее в голубых глазах, смотревших на нее со всех сторон, разгорался страх. Подростки оглядывались, жались друг к другу, иные продолжали реветь.

— А кто ты? — наконец раздался чей-то робкий тонкий голос.

Дивляна обернулась и увидела ту девочку, которую разбудила первой.

— Я… Огнедева, — ответила она, немного поколебавшись.

Конечно, можно было сказать, что она — Дивомила Домагостевна, дочь ладожского воеводы, внучка Радогневы Любшанки, наследница старшего рода, невеста Полянского князя Аскольда… Но едва ли эти дети, живущие уже за чертой Того Света — если здесь вообще живут, — знают всех этих людей.

— А, я знаю! — помедлив, откликнулась та же девочка, и ее смышленое личико просияло. — Огнедева — это то же, что Сауле. Ты — Сауле? Ты пришла, чтобы нас спасти?

— Что такое Сауле? — не поняла Дивляна.

— Да вон она… ты! — Девочка подняла руку и указала на встающее над рощей солнце, вовсе не удивленная тем, что оно находится на небе и на земле одновременно.

Дивляна улыбнулась.

— Да, это я. Но вы кто такие? Откуда вы родом?

— Мы из Межи, — вступил, наконец, в разговор один из подростков. — Кореничи мы.

— А мы — Синеличи! — подхватил другой голос.

— И где ваша Межа?

— Вон там. — Ей показали в другую сторону, где зеленел лес.

— Но почему вы здесь, а не в Меже? Кто вас привел сюда?

— Это… — Подросток хотел ответить, но голос его почему-то прервался, на глазах заблестели слезы… — Это она…

— Ее игрецы! — таким же дрожащим голосом подхватил кто-то.

— Нас… хотели… съе-е-е-есть… — прозвучал еще один надрывный от подступивших слез голос и тут же окончательно перешел в плач.

И тут дружно зарыдали все: мальчики и девочки, совсем маленькие и постарше. Дивляна беспомощно огляделась, чувствуя себя незадачливым пастухом среди ревущего стада. И такой глубокий, застарелый ужас слышался в этом плаче, такая безнадежность, что ее мороз продрал по коже и захотелось бежать. Несмотря на яркое солнце, синее небо, живую зелень и тепло вокруг, ей стало жутко. Она действительно попала на Ту Сторону, где творятся какие-то страшные, непонятные, жестокие дела! Она и правда забрела в какую-то ужасную баснь, из тех, которыми пугают непослушных детей.

И тут у нее отлегло от сердца: на опушке, откуда она пришла, мелькнуло несколько знакомых фигур — сперва вышел братец Селяня с озадаченным лицом, потом Душила и Осташка. Обернувшись, тот торопливо махнул кому-то рукой, и появился Белотур, а за ним Велем. Все были растрепанные, явно еще не умытые, кое-как подпоясанные, Селяня даже босиком — видимо, проснулись, обнаружили исчезновение своей Огнедевы и кинулись во все стороны искать пропажу. И надо было видеть их лица, когда они обнаружили Дивляну — на чужом жальнике, в окружении незнакомой ревущей детворы!

А она, пробившись через толпу, бросилась к своим, схватила Велема за руку и затеребила, не давая ему раскрыть рта:

— Они лежали здесь, они лежали прямо на земле! Я думала, они все мертвые!

Заметив чужих мужчин, дети перестали реветь, сбились в тесную кучку и замолчали, настороженно их оглядывая из-под падающих на глаза светлых влажных волос. Теперь было видно, что они все или почти все близкие родичи — одинаковые узоры на рубашках, очень схожие лица, как и бывает в родах, где жизнь проживают бок о бок и даже думают одинаково.

— Они из Межи, — пояснила Дивляна. — И их кто-то хотел съесть…

Один из мальчишек вдруг сорвался с места и бросился бежать. Другие тоже встрепенулись. На опушке того леса, за которым, по словам детей, находилась Межа, появились люди — мужики с кое-как завязанными поверх исподок поясами, женщины в поспешно намотанных убрусах, с заплаканными лицами. Сорвавшись с места, дети кинулись к ним, женщины бежали им навстречу, причитая на ходу, а мужчины настороженно и враждебно разглядывали чужаков. Многие сжимали топоры…

* * *

Белотур поднял руку, словно призывая к вниманию, и сделал шаг вперед. Несмотря на простую одежду, весь его облик был полон уверенной силы и дышал привычкой повелевать — он был безоружен, но местные попятились.

— Здоровы будьте, люди добрые! — окликнул он. — Чьего вы роду, чьего племени?

— Мы-то — Кореничи межевские. — Один из мужиков вышел вперед, еще сжимая топор в опущенной руке. Лет ему было на вид сорок с чем-то, а светлые волосы и голубые глаза позволяли предполагать в нем отца или деда кого-то из озябших Детишек. Судя по беспокойным взглядам, которые он невольно бросал, в детской стайке и впрямь имелись его потомки. — Я — Милоум, Кручинов сын, Пытигневов внук. Со мной братья мои Кореничи, а еще Синеличи, себры наши и сваты. Земля эта наша, уж пятое колено наших родов ею владеет. А вы кто и что на нашем жальнике родовом делаете?

— Я — Белотур, Гудимов сын, Ратиборов внук, брат Полянского князя Аскольда и князя Святослава Всеволодовича внук. Здесь дружина моя киевская и сваты мои ладожские. Вон — Велемысл Домагостевич, сын воеводы ладожского Домагостя Витонежича. Держим путь из Ладоги в полянскую землю, в Киев-город. Кому дань даете?

— Князю смолянскому Громолюду Удачевичу — уж пять лет как. А до того давали кривичскому князю Велебрану.

Белотур кивнул: он знал, как произошла эта перемена.

— Это она нас оживила! — раздался рядом знакомый тонкий голосок, приглушенный почтением к старшим, но, тем не менее, Милоум обернулся.

Держась за руку женщины средних лет, рядом стояла та восьмилетняя девочка с костяной птичкой на шее.

— Это она! — Девочка показала на Дивляну. — Это Сауле, батя, Огнедева. Она сама сказала. И она нас оживила.

Милоум вытаращил глаза. Он и раньше приметил Дивляну, стоявшую между Белотуром и Велемом, и, наверное, задумался бы, что это за красивая девушка в самой поре, но без обычной девичьей тканки на голове, если бы у него было на это время. Но… Сауле? Огнедева? Само солнце, почему-то сошедшее на землю?

— Это невеста брата моего, князя Аскольда. — Белотур положил руку ей на плечо. — И она — Дева Ильмера, Огнедева волховских и ильмерских словен. Благословение богов на ней. Она нашла ваших детей спящими на жальнике и разбудила их. Может, вы расскажете, что здесь происходит?

— Ты… Огнедева? — Женщина, держащая бойкую девочку за руку, сделала шаг вперед, подавшись ближе к Дивляне. — Ты — Дева Ильмера? Я знаю… Моя бабка из Взвада родом… Она рассказывала про Деву Ильмеру, ее звали Благочеста… но она была последней!

— Благочеста Гостивитовна моей бабки Доброчесты была родной сестрой, — ответила Дивляна. — После нее боги семь десятков лет не находили новой избранницы, но этим летом, когда я приехала с Перынь,[7]огонь на жертвеннике Лели-Огнедевы вновь загорелся.