Ведьмин Лог - Мария Вересень

– Ты что творишь, стервец! – втиснулся бочком Селуян и хотел было ухватить черта за ухо, но тот обвел толпу осоловевшими глазами и, жалобно промямлив:

– Етить… – грузно осел на бок.

– Угорел постреленок, – посочувствовал ему кабатчик, прикидывая, на сколько тот успел так быстро нажрать.

Гаврила Спиридоныч, нерешительно погладив свой живот, высказал дельную мысль:

– Может, его к шептунье сводить, ишь как перепугался мальчонка.

О том, что это тот самый героический постреленок, что служит златоградцу, князю уже успели шепнуть. Правда, те же самые люди довели до сведения князя, что и сам златоградец – колдун, да и у Мытного черт на посылках, чему хозяин Серебрянска старался не верить, но сомнения все же одолевали, поскольку такие достались ему земли, где все может быть.

– Чего он? – высунула нос в двери Ланка.

Селуян и Серьга водворяли малолетнего скандалиста на место. Сам Илиодор, бледный, болезненно морщился, осторожно трогая шишку на виске, и тоже мало что понимал. Митруха хныкал жалостливо и ничего путного не говорил, пока не увидел гроссмейстершу и кошку, любопытно высовывавшую заспанную мордочку. Забился в руках, тащивших его, и, басом завопив: «Ланочка!» – кинулся к ней, как к мамке, изливать горе.

Дверь захлопнулась перед самым носом парней, и они недоуменно пожали плечами, а Пантерий забегал по Ланкиной комнате, вцепившись в свою кудлатую шевелюру, вопя на разные лады:

– Кошмар, ужас, ужас, все кончено! Жизнь потеряла смысл! – При этом он пытался заскочить на стену и пробежать по ней, но шмякался, ударялся боками и от этого хныкал еще больше.

Я жалась на всякий случай к ногам сестрицы, испытывая огромное желание взобраться ей на плечи для пущей безопасности. А Ланка в обнимку с подушкой изображала цаплю посреди комнаты, опасаясь, что возбужденный черт оттопчет ей бахилами голые ноги. На улице уж вовсю солнце светило, но, если б Пантерий не заорал, мы бы и дальше спали. У сестрицы были заплывшие спросонья глаза, да и я выглядела не лучше. Впервые в жизни узрела в зеркале такую заспанную кошку.

– Тебе чего, кошмар приснился? – поинтересовалась я наконец, а черт, словно этого и ждал, кинулся к Ланке и, начав трясти ее, закричал с надрывом:

– Ланка, я – человек!!! Ты понимаешь, человек я!!!

– Ух ты! – не поверила сестра, и черт, видя, что его не понимают, сделал трагическое лицо, пророкотав мне в ухо:

– Я человек навсегда, – и так вот, стоя на коленях, закатил глаза к небу, поинтересовался жалостливо: – За что мне это?

– В обморок падать будешь? – поинтересовалась на всякий случай Ланка.

Дверь мы ночью закрывали, поэтому в маленькую печурку никто полешков не подбрасывал. В комнате под утро сделалось прохладно, и замерзшие пальцы на ногах у сестрицы сразу стали красными, как у гуся лапки. Ей хотелось либо нырнуть обратно в теплую постель, либо уж забыть про сон и, выставив всех за дверь, заняться утренним туалетом, но никак не смотреть на коленопреклоненного черта. Кап-кап – упали на пол две соленые тяжелые капли, и я не поверила собственным глазам, перекинулась обратно в человека и, преисполнившись жалости к черту, обняла его за плечи:

– Ты чего?

– Я ни в кого больше не могу перекинуться, Маришечка, – тут же уткнулся мне в плечо и промочил слезами всю ночную рубашку Пантерий.

Мы с сестрой почтительно замерли.

– Не может быть! – протянула Ланка.

– Да как же не может! – тут же вскинулся на нас черт. – Смотри! – И встал на четвереньки, затряс задом, как лихорадочный. – В кота не могу! – Он вскочил, выставив вперед растопыренные пальцы, а мы, ойкнув, начали пятиться. – В медведя не могу! – упал на пол и начал, извиваясь, ползти к нам.

– Юродивый! – прижалась ко мне сестрица.

– Даже в гада не могу!

А я не к месту вспомнила сказочку, шепнула Ланке в ухо:

– «…Коль ты милая девица, значит, будешь нам сестрицей…»

А та не раздумывая, подхватила:

– А коль мальчишка зассанный – будешь братик названый!

– Издеваетесь?! – зарычал черт, краснея пуще свеклы, и даже волосы на его голове встали дыбом, заалели, и от них повалил дым.

– Вот, – ткнула я пальцем, – ты просто надорвался!

– Ага! – кивнула головой Ланка. – Стареешь, старый черт.

Пантерий захлопнул рот, отодвинул нас с дороги и вышел вон, при этом каждая багровая веснушка на его курносом лице вопила о том, как он нас всех презирает.

– Ну ниче так утро началось, да? – спросила у меня Ланка, теребя подол ночнушки.

Я, ойкнув, нырнула за косяк, а Илиодор, которому спросонья показалось аж две гроссмейстерши, тут же попытался сунуться в нашу комнату и получил дверью по носу.

– Я еще не готова! – игриво взвизгнула Ланка.

Я подумала, что раз она у меня так нагло парня отбивает, то я имею полное право рыться в ее вещах, чтобы подобрать себе одежду. Сложила всю грязную вчерашнюю Ланке в руки вместе с кроличьей безрукавкой, велев:

– Отдай постирать.

– Чего это? – погнала волну сестрица.

– Хорошо, щас перекинусь кошкой и сама отнесу! – согласилась я, но, увидев, как супятся ее брови, тут же вильнула, попеняв с укоризной: – Лана, ты же старшая, должна заботиться обо мне.

И, ловко выдернув из мешка ее любимую тонкую миренскую рубашку, бархатный кафтан и запасные штаны, предложила, предупреждая скандал:

– Я потом голубые штанишки отдам, они тебе нравились, я помню.

– Они нам уже коротки!

– Зато летом не жарко!

Сестра только засопела, не зная, что ответить. За эти штанишки она одно время со мной билась, и носили мы их по очереди, кто у кого сворует, а тут сама предлагаю, вот она и думала: удастся ли ей их чем-нибудь надставить? Видя ее раздумья, я сунулась к тазу с холодной водой и, повизгивая, стала умываться.

Илиодор еще пару раз толкался в наши двери: то приглашая к завтраку, то предлагая какие-то услуги с водой и по растопке печки. Мы его в два голоса чуть не послали обратно в Златоград.

– И чего он тут ходит? – недоумевала Ланка.

А я думала, что никакой он не бабник. Бабник знает, что женщине нужно дать время, чтобы она явилась во всей красоте, а этот ломится, как медведь в малинник! Я закрутила косу вокруг головы, чтобы не мешала. Получилась шишка на затылке, Ланка захохотала:

– У тебя теперь и спереди и сзади по рогу!

Я в отместку подергала ее за косы, как за узду. Ржать она прекратила, зато начала лягаться, как настоящая лошадь. Я со вздохом обняла колени, а потом вспомнила Пантерия и встала на четвереньки, «вильнув хвостиком».